Глава 13

— Домой, барыня? — спросил Федор.

Я замешкалась с ответом.

Корсаков обещал короткий список, и я даже ему верила. На тот момент. Только короткие списки имеют свойство разрастаться: сегодня в там три фамилии, завтра пять, а через неделю окажется, что «особенно полезных» в губернии больше, чем мест в зале. Если я хочу видеть на ярмарке что-то поинтереснее, чем вышитые дамами думочки и бисерные кошельки, застолбить места нужно прежде, чем предводитель возьмется за перо. Раз уж мы остановились на порядке «кто первый встал — того и тапки».

— В «Светопись».

Не знаю, насколько хорошо дела идут у фотоателье сейчас, но на ярмарке желающих сделать фотопортрет должно быть много. Да те же солдаты и офицеры из отряда Вранова. Едва ли у них находится время зайти к фотографу между делами службы, но на ярмарке сфотографироваться с боевыми товарищами — да еще помогая при этом сиротам — сам бог велел.

Вересаевой я, кажется, понравилась. По крайней мере на роль березки она определила меня легко и без колебаний. Мысль о фотографии потянула за собой другую — которой я старательно избегала с момента последнего разговора с Лерхен и Градовой.

Андрей сказал «невозможная фотография». Признал прорыв, который не заметила я.

Прорыв ли — или знание, такое же, какие есть у меня?

Спросить? Три «недопокойницы» на один губернский город уже есть, открыта ли вакансия четвертой?

У Лерхен получилось неловко: после осознания повисла тяжелая тишина. Мы будто разом ввалились друг к другу в спальню без стука — три взрослых человека, которым некуда девать глаза. Из десятка зудевших — наверняка не только в моей голове — вопросов никто из нас не задал ни одного.

Что стояло за «невозможной фотографией»? Та же тайна, что и у меня, или просто гениальная барышня? Гении рождаются, и не только среди мужчин, взять хоть Аду Лавлейс.

Я решила отложить решение до того, как послушаю Вересаеву. Тоже выбор, который я сделала, и я отчетливо понимала это.

В «Светописи» меня ждало разочарование: хозяйки на месте не оказалось. Немолодой уже фотограф рассыпался в извинениях: Екатерина Павловна будет только завтра.

— На Большую Торговую, в дом Вересаевых, — велела я кучеру, вернувшись в сани.

Учитывая, что прежняя Анна визиты отдавать не спешила, не считая провинциалов равной себе, появления губернаторши в чьем-то доме, кажется, превращались в стихийное бедствие местного масштаба.

У Вересаевых стихию встретили достойно: пока меня вели в гостиную, где-то в глубине дома хлопали двери, шелестели юбки и придушенным шепотом отдавались распоряжения.

Гостиная оказалась убрана со вкусом и без провинциального желания выложить разом все вышитые думочки и салфетки на кресла. Хозяйка дома явилась через две минуты, застегнутая и причесанная так, будто с утра ждала именно меня.

— Ваше превосходительство, какая честь для нашего дома…

Варвара Петровна производила впечатление дамы, умеющей гладко говорить, кланяться точно по чину гостя, при этом успевая взглядом проверить, вытерта ли пыль на каминной полке. Мне предложили лучшее кресло, чай, наливку и разговор о погоде — именно в этом порядке.

Через положенные три минуты в гостиную вошла барышня— дочь, Софья. Реверанс отработанный, глаза опущены ровно настолько, насколько предписано. Все та же наука из пансионов для девиц.

Наверняка и моя предшественница знала ее на отлично, однако в мою голову подобные премудрости не помещались. Даже завидно: иногда навык вовремя опустить ресницы и покраснеть куда полезнее часа переговоров.

С другой стороны — смогу ли я относиться как к равному к человеку, который на это ведется? Ответ был очевиден.

Следом появился и хозяин. Господин Вересаев поцеловал мне руку, произнес что-то приличествующее и занял место чуть в стороне — с видом человека, который в гостиной оказался только по необходимости и надолго задерживаться не рассчитывает. В доме, где так гладко говорит жена, мужу, наверное, остается немного слов.

Екатерина Павловна вышла последней — в простом домашнем платье, поправляя на ходу манжету. На пальцах правой руки темнели пятна, отмыть которые, судя по цвету, не смогло бы ни одно мыло. Ляпис. Кто хоть раз имел дело с азотнокислым серебром, тот узнает эти метки безошибочно.

— Анна Викторовна! — Она просияла так, что Варвара Петровна на мгновение поджала губы. — Простите, я не ждала… То есть я очень рада, что вы…

— Я тоже очень рада, — улыбнулась я в ответ, и, в отличие от кабинета Корсакова, улыбка вышла искренней. — Хотя должна повиниться: я к вам не просто с визитом, а по делу.

— По делу? — Вересаева чуть подалась вперед.

— Двенадцатого апреля попечительский комитет при сиротском приюте планирует благотворительную ярмарку в пользу приюта. Ярмарка пройдет в Дворянском собрании.

Варвара Петровна встрепенулась. Похоже, для нее «дворянское собрание» прозвучало почти как «неженатый полковник».

— Планируются дамские рукоделия, возможно, купеческие товары, буфет. Но мне хотелось бы, чтобы на ярмарке появилась настоящая диковинка. Ваш светописный кабинет. Насколько я понимаю, вы не привязаны к лаборатории, и это возможно.

— Без лаборатории пластину все равно не проявить, — осторожно заметила Екатерина Павловна.

Или мне показалось, что осторожно?

— Однако вы правы в том, что процесс проявки можно отложить. Так что да, это возможно. Но мне понадобится место с хорошим освещением.

— В бальном зале Собрания большие окна.

Вересаева помолчала, прикидывая.

— Не очень удобно, но подойдет. Много ли публики будет?

— Если Строганов даст охрану — вся чистая публика города, мы развесим объявления. Если нет — тогда только дворяне и купцы.

Вересаева уставилась в пространство над моим плечом, где, судя по ее лицу, выстраивалась очередь из невидимых клиентов.

— Давайте посчитаем. — Она начала загибать испачканные ляписом пальцы. — На одну съемку — минут десять-двенадцать. Принять, усадить, поправить, навести, снять, перезарядить, принять плату, выдать расписку на получение готовой пластины. Значит, если со светом повезет — под тридцать удачных пластин. Плюс закладываемся на гостей, которым нельзя отказать, и различные непредвиденные случаи — итого около сорока пластин. Подготовить их я смогу. Но, если публики будет много, а количество снимков ограничено — нужна предварительная запись. Или билеты.

— Софьюшка могла бы помочь с записью, — вставила Варвара Петровна голосом человека, придержавшего дверь ногой. — У нее прекрасный почерк.

— Благодарю, тетушка, — ровно ответила Вересаева, — запись будет вести Карл Генрихович.

Господин Вересаев кашлянул и посмотрел в окно.

— Значит, предварительно вы согласны, — сказала я. — Тогда давайте условимся о деньгах.

Варвара Петровна едва заметно скривилась, будто я сказала нечто неприличное. Екатерина Павловна не обратила на это внимания.

— Пластина десять на двенадцать, одиночный портрет — три рубля, групповой — четыре. — В ее голосе прорезались те же ноты, как когда она командовала мне «шаг влево». — Получается…

— Я не стану просить вас работать даром, Екатерина Павловна, — перебила я. — Пластины, серебро, ваш труд и труд Карла Генриховича стоят денег, и немалых. Я предлагаю так: десятая часть выручки — в пользу приюта, остальное ваше.

— Десятая? — Вересаева нахмурилась. — Анна Викторовна, это же благотворительная ярмарка. Я думала…

— Вы думали отдать все. — Я покачала головой. — Щедрость — прекрасное качество, но я не хочу вас разорять. Подумайте сами: обычный человек делает фотографию хорошо если пару раз в жизни. Мне же нужно, чтобы ваш кабинет работал и на следующей ярмарке, и через год. Признаться, я рассматриваю светопись больше как способ привлечь внимание платежеспособной публики, чем как основной источник дохода.

— Аттракцион, значит, — хихикнула она. — Что ж, можно сделать по-другому. Десять процентов с моей обычной платы плюс благотворительная надбавка пятьдесят копеек со снимка. Переплатить полтину на доброе дело не грех. И тогда я смогу пожертвовать вполне приличные рублей двадцать пять, а то и больше. Только обязательно укажите это в объявлении, чтобы не выглядело, будто я торгую на благотворительности.

— Обязательно укажу, — согласилась я. Сделала пометку в блокноте и решила, что теперь можно перейти к деталям. — Екатерина Павловна, вы сказали, что бальный зал не очень удобен. Почему? Света там достаточно.

— Толпа. Съемка — процесс камерный, а не цирковой номер на проходном дворе.

Я вспомнила селфи в людных местах по поводу и без. Потом здоровенный ящик с черной занавеской, стоящий на треноге.

— Окна в зале хороши, нет слов. Только в день ярмарки между этими окнами будет толпиться весь город. Кто-то заслонит свет, кто-то заденет треногу, толкнет фотографа, позирующий невольно повернет голову на движение красивой дамы — и пластина пропала. Опять же — если среди желающих будут дамы — где дать им поправить платье? Мне бы отдельную комнату — но светлую, с окнами не на одну сторону, чтобы работать весь день, а не ловить часы.

Отдельная комната. Окна не на одну сторону. Сегодня я уже видела что-то подобное. Три окна на три стороны света, простора больше, чем в губернаторском кабинете, и света столько, что раскрытую тетрадь на столе читаешь через всю комнату. Вверх ногами, если понадобится.

Оставался пустяк: комната принадлежала Корсакову, и это был его рабочий кабинет.

Я мысленно застонала. Сегодня я уже побывала у него просительницей, пообещала съездить на поклон к Строганову, и вот теперь вырисовывался второй визит к предводителю — просить уже не зал, а его собственный кабинет. Светская жизнь не просто развивает гибкость позвоночника — она, кажется, вознамерилась завязать меня бантом.

— Такая комната в Собрании есть, — сказала я. — Торцевая на первом этаже, три окна на три стороны. Одна беда: это кабинет Алексея Дмитриевича.

— Кабинет предводителя дворянства? — Варвара Петровна прижала руку к кружевам на груди. — Помилуйте, разве возможно…

— Отчего же нет? — Вересаева уже прикидывала, и по ее лицу было видно: мысленно она передвигает корсаковский стол к стене и ставит на его место фон. — На один день, ради такого дела. Я поговорю с Алексеем Дмитриевичем.

Сказано это было так буднично, словно речь шла о том, чтобы спросить у лавочника фунт свечей. Я приготовилась объяснять, что подобные одолжения просят не вдруг, что нужен повод, случай, может быть, записка от комитета… и промолчала. Пусть барышня попробует. В конце концов, Корсаков пригласил эту семью в свою ложу в театре. Может, и кабинетом поделится.

Интересно, к кому из барышень он благоволит? Я мысленно обругала себя старой сплетницей.

— Буду вам очень признательна, — сказала вслух.

Варвара Петровна смотрела на племянницу, и лицо у нее было такое, будто та при всех взялась переставлять мебель в чужом доме. Ну да, бесцеремонность молодости: для Варвары Петровны предводитель дворянства — величина, к которой подступаются через влиятельного знакомого, письмо, две недели приготовлений. А молодежь — «я поговорю».

Оставалась формальность, ради которой, собственно, и стоило вести разговор в семейной гостиной, а не в «Светописи».

— Дмитрий Александрович, — обратилась я к хозяину, — Екатерине Павловне для участия понадобится согласие попечителя. Дело публичное, расходы немалые…

— Я согласен, — сказал господин Вересаев.

По моему опыту, попечители, опекуны и прочие ответственные лица никогда не соглашаются с первой фразы: им положено выдержать паузу, задать вопрос о приличиях, потребовать подумать. Я, грешным делом, заготовила целую речь, доводы про честь семьи и пользу сиротам. Видимо, статус губернаторши работает даже там, где я еще не открыла рот. Приятно, черт возьми, хоть и незаслуженно.

— Катенькино дело — ее отца дело, — добавил Вересаев, глядя не на меня, а на племянницу. — Павел бы порадовался.

Екатерина Павловна быстро опустила глаза к испачканным ляписом пальцам.

Варвара Петровна взялась разливать остывший чай — с таким тщанием, будто от точности движений зависела судьба губернии.

Деловая часть исчерпалась, и разговор вернулся в светскую колею: погода, дороги, Великий пост. Варвара Петровна вела его умело, Софья, как полагается барышне, не совалась в разговор взрослых, и я уже прикидывала, как откланяться, не нарушив приличий, когда Екатерина Павловна сказала:

— Анна Викторовна, а что же ваш семейный портрет? Предложение остается в силе.

Вопрос был простой. Ответа у меня не нашлось.

Точнее, ответ был — тот самый, честный: «Не знаю, хочу ли я». И второй честный, его брат-близнец: «И он не знает». Оба для гостиной Вересаевых не годились.

— Андрей Кириллович сейчас очень занят, — сказала я. — Ему, к сожалению, не до позирования.

Прозвучало малодушно даже на мой собственный слух.

— Разумеется, — легко согласилась Екатерина Павловна, и по ее глазам я видела: она расслышала отговорку. — Да и у дамы вашего положения, полагаю, хлопот полон рот. Ярмарка, приют, комитет… Куда уж тут выкроить полчаса на портрет.

Полчаса. Она даже цифру подставила — чтобы отговорка стала звучать совсем уж неприлично.

— Я узнаю о его планах, и мы непременно вернемся к этому разговору.

— Буду ждать, — кивнула Вересаева тоном человека, привыкшего, что к разговору о заказе возвращается хорошо если один из трех.

Я поднялась. Хозяева поднялись следом, Варвара Петровна рассыпалась в приличествующих сожалениях, что я не отобедала, и надеждах, что я теперь не обойду дом Вересаевых вниманием. Софья присела в безупречном реверансе. Господин Вересаев поцеловал мне руку.

Екатерина Павловна вызвалась проводить меня до саней.

День перевалил за середину, с крыши капало.

Мы спустились по ступеням вдвоем. Екатерина Павловна шла рядом, придерживая накинутый на плечи платок, и молчала — спокойно, будто обдумывая что-то рабочее.

Тридцать секунд. Ни дяди, ни тетки, ни Софьи. Один вопрос.

Из какого года у вас сухие пластины, Екатерина Павловна?

Три человека, которым некуда девать глаза. Никто из нас так и не спросил — ни откуда, ни из какого года, ни кто там остался. Даже когда спрашивать было безопасно.

А здесь и безопасно не было. Если я ошибаюсь — барышня-гений услышит от губернаторши бред, достойный желтого дома. Если я права… Если я права, то я без стука ломанусь туда, куда сама не хотела бы никого пускать. В то «никогда», которое у каждой из нас свое.

Захочет — постучится сама. Дверь я, кажется, сегодня оставила приоткрытой: «недопокойницы» узнают друг друга по мелочам, а мелочей я сегодня насорила достаточно.

— Запись открывайте, как только Алексей Дмитриевич даст ответ, — сказала я вслух. — И пришлите мне список цен для объявления.

— Пришлю завтра же. — Она подала мне руку, помогая сесть в сани, совершенно по-мужски, и, кажется, сама этого не заметила. — Спасибо вам, Анна Викторовна.

— За что же? Это я вас нагрузила работой.

— Именно за это, — сказала Вересаева.

Сани тронулись. Я оглянулась: она стояла у ворот, не спеша возвращаться в дом, где ее ждали остывший чай и лицо Варвары Петровны.

Место застолблено, кабинет найден, к Корсакову ехать не надо, цены согласованы, попечитель дал согласие быстрее, чем я успела спросить. Визит удался по всем статьям.

Вопрос не задан. Эту строку я записала отдельно — в ту графу, которую никому не показывают.

Заезжать к Варваре Лерхен я не стала: не хотела вынуждать и без того занятую барышню отдавать визит. Прямо в санях нацарапала карандашом записку, в которой описала и ярмарку, и предложение поучаствовать — скажем, с карточками, которые позже назовут открытками. Или с яркими картинками-лубками для публики попроще. Записку отправила с уличным мальчишкой, дав копеечку. Донесет, ответ получу вечером, но это не страшно.

Несмотря на неловкость, повисшую между нами, радовало, что с Варварой можно было обходиться без местных расшаркиваний: она все поймет правильно. Как и то, что я не обижусь, если она откажется: в конце концов, бесплатно работать никто не обязан.