Глава 15

Все эти дни я почти не видела Андрея. К завтраку не выходила: сперва проспала, потом по утрам неизменно находилось какое-нибудь занятие. В обед была в приюте, обсуждая очередное неотложное дело, или у Арсеньевой, или раскатывала с визитами: чтобы моя благотворительная затея состоялась, ее должны были поддержать, и я старательно исправляла впечатление, оставленное предшественницей за два года. Ужин просила подать в комнату, потому что дел действительно было много: магнезия, статьи в будущий журнал и план, о чем и в каком порядке в этом журнале писать. Я ела на ходу, а встав из-за письменного стола, падала на кровать и отключалась почти мгновенно.

Только правду говоря проблема была не в количестве забот.

Одно дело — подозревать, что с женой что-то очень не так. Другое — твердо знать, что она умерла, а тело ее ходит, дышит, говорит, способно обсудить научную новинку и вправить ребенку осложненный перелом. Не знаю, любил ли ее Андрей и осталось ли в его душе к концу хоть что-то теплое. Но каждый день видеть перед собой, по сути, зомби, только не агрессивного, а с милой улыбкой…

Я бы рехнулась, наверное.

На второй день он пришел сам. Сказать, что Краузе получил деньги и отправил заказ в Петербург. Я уже знала это от самого аптекаря, но признаваться не стала. Выслушала Андрея, стоя в дверях, поблагодарила и не отступила, чтобы его впустить. С полсекунды он смотрел мне в лицо, потом кивнул и ушел, а я едва удержалась, чтобы его не окликнуть.

Если уж совсем не врать самой себе…

В воскресенье нужно было ехать на службу. Я загодя предупредила Марфу, чтобы сани мне заложили отдельно. Расточительство, но раз уж губернатор держал два выезда, почему бы этим и не воспользоваться.

Прежде Андрей присылал еще с утра записку, чтобы сообщить, к какому часу будет ждать меня в прихожей. Помнится, в первый раз он удивился, обнаружив, что я вышла вовремя — а потом велел кучеру сперва прокатить нас по набережной «полюбоваться солнцем и рекой», хотя река еще была подо льдом. Просто чтобы не сидеть в санях у паперти полчаса.

В этот раз записки не было, и я так и не решила, рада я этому или расстроена. Андрей пришел сам, когда я уже собиралась выходить. Тоже одетый для улицы, не хватало только шубы и шапки.

— Едем к службе.

Я затеребила перчатки.

— Тебе будет неудобно, — сказала я. — Я собиралась сразу после службы ехать к Строганову. Просить у него охрану для ярмарки.

Говорить о том, что просить придется у человека, которого я отчитала и теперь не знала, с чего начинать разговор, пожалуй, не стоило.

Андрей помолчал чуть дольше, чем следовало, слегка повернул голову — туда, где во дворе уже должны были стоять вторые сани, заложенные для меня. Если бы Андрей мог видеть сквозь стену, он бы сейчас смотрел на них.

— Сегодня единственный день, когда его можно точно застать дома, — зачем-то начала оправдываться я. — А в твоем присутствии просьба перестанет быть просьбой.

— К тому же я сказал, что не буду вмешиваться в твои благотворительные дела, — спокойно согласился Андрей. — Но в церковь мы поедем вместе. Я собирался исповедоваться сегодня, так что Федор отвезет тебя к Строганову, вернется за мной, а потом заберет тебя.

Если начальник полиции не велит спустить меня с крыльца сразу же. Конечно же, не велит. Мысли заметались: я пыталась найти способ отвертеться. Способа, который бы не выглядел совсем идиотским или хамством, не находилось.

Андрей смотрел на меня, и мне казалось, он прекрасно видит эти метания.

— Я затеял тот разговор не для того, чтобы ты от меня пряталась, — сказал он.

— Я не прячусь!

Прозвучало не то чтобы убедительно.

Андрей усмехнулся. Отступил чуть в сторону и подставил локоть.

Я положила ладонь на его руку и почему-то вспомнила, как на балу он в один миг превратился в статую. Осторожно покосилась на его лицо. Андрей улыбнулся краем рта, зачем-то покачал головой и повел меня к прихожей.

— Марфа, скажи, чтобы сани барыни распрягли, — велел он, когда горничная надела на меня салоп.

— Как прикажете, барин.

Он снова подставил локоть, помогая мне спуститься с крыльца, подал руку, подсаживая в сани. Сел рядом и поправил полость. И только тогда я поняла, что все эти дни не дышала толком.

В храме мы привычно разошлись: Андрей встал с мужчинами, я — на женской стороне.

Я старалась смотреть на иконостас, но взгляд раз за разом возвращался к Андрею. Сегодня он собирался исповедоваться. Интересно, как назвать на исповеди то, что произошло с его женой? Как сказать, что она умерла, но продолжает ходить по дому, разговаривать и ездить с ним в церковь? Что в ее теле поселилась другая женщина? Что он знает об этом и никому не говорит?

Или он собирался говорить не обо мне. О прежней Анне. О ребенке. О том, что сделал и чего не сделал.

Впрочем, исповедь на то и исповедь, что я никогда об этом не узнаю. Точно так же, как Андрей не узнает, что именно я говорила отцу Павлу о нем.

Всю дорогу, пока Федор вез меня к Строгановым, я перебирала в голове варианты начала разговора и не нашла ни одного приличного. «Дмитрий Александрович, простите, что в прошлый раз назвала вас плохим отцом. А вообще-то мне нужна ваша помощь».

Прекрасно. Просто замечательно.

Лакей принял у меня салоп и проводил в гостиную. Строганов ждал меня там. На лице ни тени улыбки, темные волосы зачесаны назад. Одет он был в форменный сюртук: то ли тоже только что вернулся из церкви, то ли намекал, что после нашей последней встречи мое появление в его доме с обычным визитом частного лица к частному лицу не слишком желательно. Я решила остановиться на первой версии.

Мы обсудили погоду, Волгу, здоровье моего супруга.

— Людей вам прислали. Довольны ли вы работой?

— Благодарю. Анфиса Петровна более чем довольна. Двор расчистили, воду носили исправно. Бабы очень помогли со стиркой. Особое вам спасибо за нижних чинов, которые за всеми приглядывали.

— Не за что. Происшествий не было?

— Никаких.

Не считать же происшествием то, что мальчишки извели этих «нижних чинов» расспросами, за какие грехи изловили «каторжников», — хотя, конечно, никакими каторжниками они не были, так, мелкие хулиганы. Как и то, что Клара Павловна, учительница девочек, услышав, как выражаются бабы, присланные на помощь прачке, побледнела и заявила, что не подпустит к ним ни одну девочку на расстояние слышимости.

— Мне докладывали то же, но я предпочитаю услышать обе стороны, — сказал Строганов.

Лакей внес чай, расставил чашки и блюдца, налил чаю, спросил, угодно ли будет что-нибудь еще. Хозяин дома отпустил его кивком. Дверь закрылась.

Я взяла чашку, хотя пить не хотелось. Теперь можно было переходить к делу. Оставалось только решить, кто из нас первым сделает вид, будто прошлого разговора не было.

— Анна Викторовна, прежде чем вы перейдете к цели вашего визита, я должен принести вам извинения. В прошлую нашу встречу я позволил себе коснуться того, о чем не имел права напоминать, тем более — таким образом. Прошу меня простить.

— Извинения приняты, Дмитрий Александрович, — ответила я, потому что ничего другого ответить не могла, как не могла и врать, мол, не стоит извинений или ничего страшного.

Строганов чуть наклонил голову.

— Однако мои слова не означают, что я считаю допустимым тон, которым вы разговаривали со мной. Впредь я подобного тона не потерплю.

— Понимаю вас.

— Рад, что мы понимаем друг друга.

Строганов отпил чай, я последовала его примеру.

— Я поговорил с Дарьей. Она действительно решила, что в случае нового проступка я могу оставить ее в приюте. — На скулах у него проступили красные пятна, но голос не изменился. — Теперь она знает, что этого не случится. Ни при каких обстоятельствах.

— Думаю, для нее это многое значило.

Говорить о том, что одних слов мало и ребенку нужно время, чтобы в них поверить, я не стала. Сам поймет.

— Надеюсь на это. — Он выпрямился. — Итак, чем могу быть вам полезен, Анна Викторовна?

— Возможно, вам известно, что мы с дамами основали попечительский комитет при Приказе общественного призрения. Мы намереваемся устроить благотворительную ярмарку в пользу сиротского приюта. Двенадцатого апреля. Алексей Дмитриевич предоставит для ярмарки зал Дворянского собрания. Он готов разрешить вход не только дворянам, но и всей чистой публике, что, конечно же, пойдет только на пользу выручке. — Я собралась с духом. — При условии, что вы обеспечите порядок.

Строганов едва заметно поднял брови.

— Сыскная полиция не охраняет благотворительные собрания. Городовые подчиняются полицмейстеру.

Твою ж… Прежняя Анна не вдавалась в различия между ведомствами. Я привыкла к тому, что для обеспечения безопасности крупных городских мероприятий могли вытащить людей в форме, не оглядываясь на подразделения и основные служебные обязанности.

Но Корсаков? Он-то точно должен знать, что к чему.

— Видимо, Алексей Дмитриевич полагал, что к полицмейстеру я обращусь сам, когда решу, где они понадобятся, сколько и от чего именно должны вас охранять, — выручил меня Строганов.

Впрочем…

— Получается, Алексей Дмитриевич, предложив мне обратиться к вам, очень изящно переложил на вас дополнительные хлопоты и ответственность?

— Не совсем. — Строганов улыбнулся краем рта. — Алексей Дмитриевич переложил на меня хлопоты. Ответственность он предусмотрительно оставил вам.

В самом деле. Если ярмарка пройдет плохо — это затея губернаторши. Если хорошо — Дворянское собрание предоставило зал, полиция обеспечила порядок, все молодцы.

Ай да Корсаков! Ай да…