Глава 18

Да-да, а «Федорино горе» — это история о побеге крепостной посуды от барыни-угнетательницы. К счастью, я успела вовремя прикусить язык. Ольга — нет.

— Вы в своем… — Ольга осеклась. — Прошу прощения, Дмитрий Александрович. Но кем надо быть, чтобы увидеть в детской сказке политическую сатиру?

Мне снова захотелось зажмуриться. Сейчас Строганов вышвырнет ее без жалования и будет в своем праве.

Он смерил гувернантку тяжелым взглядом.

— Человеком, настолько заботящимся о благе своей родины, чтобы быть готовым немедленно сообщить властям обо всем, что, с его точки зрения, может нарушить устоявшийся порядок.

Доносчиком, в переводе на человеческий.

— Либо цензором, — закончил Строганов.

— Тем самым, который запретил вольный дух в печи? — сказала я, чтобы отвлечь его внимание от гувернантки.

— Возможно, другим. Рвение на службе государству недостатком не считается. К счастью для Андрея Кирилловича — иначе ему пришлось бы объяснять, почему с его ведома и с подачи его жены подобные вещи представляют на сцене.

Да уж, Андрею только детского государственного переворота не хватало.

— То есть Сибирь — это преувеличение для пущей наглядности? — уточнила я.

— Сибирь потребовала бы чуть большего усердия со стороны всех участвующих. Но я бы не стал проверять, как усердно способен действовать чиновник, которому представилась возможность доказать свою преданность престолу. К счастью, эта история до сцены не дойдет.

— Можно подправить сюжет, — начала было Ольга. — Пусть Гудвин будет просто волшебником, а не правителем. И…

— Погодите, — подняла руку я. — Дмитрий Александрович, сюжет действительно можно подправить. Главное сейчас — разрешите ли вы Даше играть? Спектакль без нее невозможен.

Строганов надолго замолчал. Несложно было понять, о чем он думает. Домашние спектакли, живые картины были нормой. Однако публичное выступление вносило привкус «лицедейства». Очередной странный выверт приличий вроде того, что дворянке допустимо продавать вышитые платочки на благотворительной ярмарке, но торговать теми же платочками в лавке собственноручно — редкостный позор.

— В приюте недавно было поветрие. Вы хотите, чтобы я отпускал туда единственную дочь.

Я не стала говорить, что он сам несколько дней назад привозил в приют единственную дочь. Когда хотят отказать, говорят «нет», а не перечисляют препятствия. Строганов торговался. Значит, хотел согласиться — из соображений, которые вслух, разумеется, не назовет.

Но соображения были довольно прозрачными.

Я — точнее, жена губернатора — уже проявила интерес к его дочери. Я могла оставаться взбалмошной дурой, какой Строганов, кажется, по-прежнему меня считал, но при этом взбалмошной дурой, вхожей в любой приличный дом Светлоярска. О чем он недавно сам любезно мне напомнил.

Строганов был вдовцом. С сыном он, вероятно, справился бы превосходно: школа, университет, служба или полк — на каждом этапе найдется мужчина, способный наставить, представить нужным людям и при необходимости дать по шее. Но у него росла дочь.

Уже сейчас Даше полагалось бы бывать на детских балах и именинах: знакомиться со сверстниками и позволять городу знакомиться с ней. Однако за все время ни одна сплетница, обсуждая в моей гостиной или за обедом детские праздники, ни разу не упомянула Дарью Строганову.

Девочку никуда не звали.

Пока это еще можно было исправить сравнительно легко, организовав приглашения. На детский праздник Дашу могла сопровождать гувернантка. Но через несколько лет одной гувернантки станет недостаточно.

Юную барышню должны ввести в гостиные. Именно ввести — не просто привезти к дверям, сдать хозяйке по описи и забрать через два часа в прежней комплектации. Сопроводить. Проконтролировать. Вовремя удержать от ошибки. Город должен увидеть, как девушка держится, умеет ли вести беседу, не слишком ли громко смеется и не смотрит ли на мужчин так, будто собирается немедленно выйти за первого встречного.

Все это происходило во время визитов, которыми здесь заменяли одновременно социальные сети, брачные агентства и службу сбора сведений. И устраивали такие визиты женщины.

Вдовцу приходилось дважды, а то и трижды подумать, прежде чем явиться в дом, где есть незамужние барышни. К вдове, воспитывающей детей, — тоже. Да и к замужней даме не всегда стоило ездить слишком часто: сплетням причина не требовалась, им вполне хватало повода и свободного вечера.

Между тем именно во время визита какая-нибудь почтенная матрона могла вспомнить, что у ее подруги имеется славный племянник. Совершенно случайно через пару дней этот племянник приезжал, пока барышня еще не откланялась. Все знакомились, обменивались положенными фразами и расходились прежде, чем приличное общество успевало заподозрить, что встречу устроили нарочно.

Кроме того, были балы.

Отец мог оплатить платье. Даже вызвать лучшую модистку. Но объяснить, почему покрой делает девушку похожей на заболевшего водянкой ангела, было несколько сложнее.

Отец мог привести дочь на бал. Стать наседкой рядом с барышней он не мог. Либо он танцевал — если планировал устроить себе новый брак. Либо отправлялся к картам, в курительную или просто в общество мужчин. В зале оставались танцующие и дамы, которые следили, кто пригласил барышню, сколько раз, как на нее посмотрели и почему после второго танца она вдруг покраснела.

Отец не мог сопровождать дочь в дамскую комнату. Не мог поправить ей что-нибудь такое, о существовании чего приличный мужчина вообще не должен был догадываться. И едва ли он сумел бы тактично объяснить, почему с вон тем очаровательным молодым человеком не стоит танцевать второй раз.

Отцу было бы проще пристрелить молодого человека. Быстро, надежно и без лишних светских условностей.

Наконец, барышне предстояло выйти замуж. И хотя предложение делал мужчина, путь к этому предложению прокладывали женщины. Они приглашали, знакомили, усаживали рядом за обедом, хвалили девушку будущей свекрови и будущую свекровь — девушке. Устройство чужой судьбы было одним из немногих светских занятий, где дамы принимали все настоящие решения, оставляя мужчинам право торжественно утвердить уже готовый результат.

Строганову следовало либо жениться ради дочери, либо найти женщину, которая возьмет Дашу под свое покровительство. Но, насколько мне было известно, сам Строганов жениться не собирался. Он почти не бывал в гостиных, не искал женского общества и вообще все свободное время отдавал работе. Возможно, сыскная полиция казалась ему менее опасной и непредсказуемой, чем брачный рынок Светлоярска.

Впрочем, был еще один вариант. Дамы, взявшие барышню под присмотр.

Даже если через несколько лет Андрея переведут в другую губернию, останутся дамы, которым губернаторша представила Дашу. Останутся их дочери, детские праздники, будущие визиты и знакомства. Останется место в обществе, которое девочке нужно было занять сейчас, пока ее еще воспринимали как трудного ребенка, а не как странную взрослую барышню, неизвестно откуда взявшуюся в шестнадцать лет.

В общем, Строганову нужна была для дочери покровительница. И, кажется, он только что обнаружил, что жена губернатора сама предлагает себя на эту должность. Бесплатно. Зато с полной ответственностью за результат.

Но поторговаться все равно следовало. И потому — «в приюте недавно было поветрие». Впрочем, я не стала бы утверждать, будто этот страх был ненастоящим.

— Дмитрий Александрович, я могу пообещать вам, что лично буду каждое утро приезжать в приют, — все равно я там каждый день бываю, не такая уж и жертва с моей стороны, — и осматривать воспитанников. Если у кого-то будет жар, рвота, понос…

Строганов моргнул, явно не ожидая от светской дамы подобной прямоты.

— … или заметная слабость, я немедля отправлю вам записку, и в этот день репетиция не состоится.

Он покачал головой:

— Надолго ли вас хватит, Анна Викторовна?

Я мысленно ругнулась — сколько еще придется разбираться с наследием моей предшественницы?

— Обещать, будто на всю жизнь, я бы не стала, но до спектакля определенный срок, и этот срок конечен.

— Поверю вам. Однако меня беспокоит не только телесное здоровье моей дочери, но и ее душа. Приютские мальчишки едва ли стесняются в выражениях. Мне крайне не хотелось бы услышать от дочери слова, не подобающие барышне. — Он выразительно посмотрел на гувернантку.

Судя по этому взгляду, словарь Даши уже пополнился, и авторство новых выражений в доме было установлено следствием. Как это Ольгу угораздило?

— Вы позволите мне ответить, Анна Викторовна, Дмитрий Александрович? — сказала Ольга.

Я кивнула.

— Говорите, — сказал Строганов.

— Дети будут учить написанный текст. Они станут повторять его снова и снова. Скорее приютские заговорят куда чище, чем раньше, нежели Даша подхватит от них манеру говорить.

— Положим, — сухо кивнул он.

— Далее. Сильнее всего впечатляет запретное. Даже если у детей и вырвется что-то неподобающее, взрослые не упадут в обморок, а я потом спокойно объясню Даше, почему именно это слово нельзя произносить.

— Так же, как в прошлый раз?

Она вспыхнула, но ответила спокойно:

— Я извлекла уроки из того случая.

— Дмитрий Александрович, я не хотела бы говорить об этом, но в городе есть и кабаки, и пьяные мужики, — осторожно заметила я.

На скулах Строганова проступили красные пятна: он понял намек. Даша сбегала в город одна — и бог знает что там могла услышать.

— Тем не менее до определенного времени она таких слов в дом не приносила. И если принесет новые, — он обернулся к гувернантке, — отвечать будете вы, Ольга Георгиевна.

— Понимаю, — кивнула она.

Строганов помолчал. Подчеркнуто аккуратно поставил чашку на блюдце.

— Анна Викторовна, сегодня вы говорите как дама, способная видеть факты и делать выводы.

То есть сегодня я не произвожу впечатление полной дуры. Сочту за комплимент.

— Вы упомянули отдельные билеты на спектакль.

— Чтобы оградить вашу дочь от неподобающей публики.

Это было правдой, но существовал и второй слой, который меня не красил, если начистоту. Строганов улыбнулся краем рта:

— Сколько человек купит отдельный билет, чтобы посмотреть, как приютские сироты представляют сказку?

— Те, кому будет не жаль денег на этот билет сверх всех предыдущих трат, — признала я. — И их найдется не так много.

— Не так много, — ровно повторил он. — А сколько купит билет, зная, что на подмостках будет Дарья Дмитриевна Строганова?

— Все, кто считает себя светским обществом Светлоярска, — не стала врать я. — Однако ради репутации вашей дочери на афишах будет напечатано «любительское представление», без имен.

— Анна Викторовна, — с укором произнес он.

— Вы правы, — кивнула я. — Для того, чтобы весь город знал, афиш не понадобится.

— И, говоря об отдельных билетах, вы думали не только о том, чтобы защитить мою дочь. — Он посмотрел мне в глаза.

Я не отвела взгляда.

— Да. Приюту нужны деньги, вы сами видели почему. И я хватаюсь за любую возможность их добыть.

Ольга Георгиевна возмущенно посмотрела на меня. Потом в ее взгляде мелькнуло понимание, и она опустила ресницы.

— Благодарю за прямоту, — сказал Строганов.

Он спрятался за чашку. Помолчал.

— Кто будет при детях в день ярмарки?

— Клара Павловна неотлучно. Но, конечно, одна она не справится. Я попрошу Елизавету Михайловну, Софью Андреевну и Евдокию Степановну ей помочь. Я сама готова приглядывать за Дарьей Дмитриевной, если вы не будете возражать против того, чтобы она — разумеется, и при Ольге Георгиевне — сопровождала меня после спектакля в зале, где будет сама ярмарка. Я должна буду поговорить со всеми благотворителями лично, чтобы они не решили, будто их вклад остался незамеченным.

А заодно представить всем им дочку начальника сыскной полиции.

— Я был бы вам очень признателен, — сказал он.

Вот только если после ярмарки Дашу так и не станут звать на детские праздники, спрос будет с меня.

Строганов посмотрел на опустевшую посуду и собственноручно разлил чай всем троим. Похоже, гувернантку повысили от прислуги до договаривающейся стороны. Он снова взял чашку, будто отгораживаясь ей.

— Что ж, считайте, что мое предварительное согласие у вас есть. Перейдем к деталям. Та история, которую предлагает Ольга Георгиевна, не годится.

Ольга вскинулась.

— Из-за правителя и чучела? — спросила я. — Это довольно легко исправить. Волшебник пусть будет не правителем города, а его хранителем, которого жители попросили защитить их, а у него не хватило духу признаться, что он не волшебник. — Я мысленно перебрала сюжет, прикидывая, за что можно еще зацепиться. — Колдунья станет злой феей. Насколько мне известно, против фей цензура ничего не имеет.

— Против фей цензура ничего не имеет. Хранитель города может попросить друзей помочь избавиться от узурпировавшей власть в соседнем городе злой феи, — согласился Строганов. — Но проблема не только в цензуре. — Он поставил чашку и начал загибать пальцы. — Девочка, чучело, железный человек, трусливый лев, волшебник, злая фея — вот уже шесть говорящих ролей. Собака, кстати, говорит?

Ольга кивнула.

— Жители города, слуги, звери, если они есть… и вот вам нужны уже две дюжины детей, половина которых читает по складам.

Кажется, мой внутренний продюсер, возмечтавший о всесветлоярской славе, скончался не родившись. Ольга хотела что-то сказать, но Строганов не дал ей открыть рта.

— Дом, который уносит бурей. Дорога. Город или хотя бы башня волшебника. Логово феи. Возвращение девочки домой. Минимум пять перемен мест — и для всего этого нужны декорации. Воля ваша, Ольга Георгиевна, но это не «простая история», а полноценная пьеса в нескольких актах, достойная императорского театра.