Глава 20

Когда я возвращалась к саням, голова казалась чугунком.

Я приехала к Строганову просить полдюжины нижних чинов охранять ярмарку и прощупать почву насчет статьи у Ольги. Вышла с полутысячей не то входных, не то лотерейных билетов, детским спектаклем, цензурой и необходимостью заручиться благословением церкви. Если так дело пойдет и дальше, в Светлоярске придется учреждать министерство благотворительных ярмарок.

— Домой, барыня? — спросил Федор.

Так и подмывало согласиться. Но Ольга Георгиевна начнет писать пьесу, Даша — ждать решения отца, Вересаева — готовить свои пластины, Лерхен — печатные станки, Градова — иллюстрации для журнала, и все в темпе вальса… чтобы потом обнаружилось, что в спешке не было никакого смысла, потому что в пост представление невозможно в принципе. Можно было бы, конечно, развести ярмарку и спектакль по разным дням, но тогда понадобится снова договариваться о времени, месте, свечах, охране, буфете и прочем. К тому же после Пасхи народ будет компенсировать вынужденную аскезу во время поста, и праздников и представлений будет столько, что один детский любительский спектакль просто затеряется на общем фоне.

Значит, нужно сперва разобраться с графиком.

— К отцу Павлу, — приказала я.

Федор тронул лошадей.

К дому протоиерея мы подъехали как раз к обеду. Услышав, что отец Павел только сел за стол, я хотела оставить записку и вернуться в другой раз, но Евдокия Степановна вышла сама и пригласила меня отобедать с ними. Отказаться от приглашения было бы невежливо, говорить о делах за трапезой — невозможно, поэтому мне пришлось терпеливо ждать до молитвы после вкушения пищи.

После обеда отец Павел провел меня в свой кабинет. На столе лежала раскрытая исповедная роспись, рядом — несколько исписанных листов. Перед тем как сесть за стол, священник накрыл роспись чистой бумагой. Я опустилась на предложенный стул.

— Рассказывайте, Анна Викторовна.

— Попечительский комитет намеревается устроить благотворительную ярмарку в пользу приюта, — начала я.

— Я слышал об этом от Евдокии Степановны. Ярмарку я благословлю: хотя пост и не время для увеселений, но затеваете вы ее не ради забавы, а из милосердия.

Я склонила голову, благодаря, и снова выпрямилась.

— Отче, к ярмарке добавляется детский спектакль.

Почему-то чувствовала себя я сейчас так, будто меня уличили в подчистке двойки из дневника.

— Детский спектакль. Во время поста.

Я кивнула.

— Его мы тоже придумали не ради забавы, а чтобы увеличить сборы на приют.

Священник покачал головой.

— Анна Викторовна, ваше рвение похвально, однако благотворительность — не индульгенция. Для вас спектакль станет добрым делом, для тех, кто будет организовывать представление, — работой, но публика в любом случае получит зрелище. Забаву. В разгар поста.

— Но если зрелище побуждает людей пожертвовать больше…

— Оно от этого не перестает быть зрелищем.

Возразить было нечего. Я и сама собиралась завлекать публику Дашей Строгановой, лотереей и светописным портретом, а вовсе не суровым напоминанием о христианском долге.

Отец Павел помолчал.

— Без спектакля ярмарка состоится?

— Состоится.

— А спектакль можно сыграть после Пасхи?

— Можно.

Он подпер подбородок сцепленными руками и внимательно посмотрел на меня.

— Тогда в чем затруднение?

Я вздохнула.

— Дата уже согласована с Корсаковым. Зал, служители, буфет, охрана — все придется обговаривать заново. А после ярмарки я собиралась ехать в имение. Хотела застать посевную.

— И если перенести ярмарку на после Пасхи — не застанете.

— Скорее всего, нет.

Отец Павел перевел взгляд на накрытую ведомость.

— Значит, вы просите меня благословить представление во время поста, чтобы не передоговариваться с Алексеем Дмитриевичем и не опоздать в деревню.

Все было настолько прозрачно, что даже обидно. Я собиралась говорить о воспитании сирот, увеличении сборов и еще полдюжине исключительно душеполезных вещей, а отец Павел одним движением смахнул их со стола. И он был прав. Для публики спектакль оставался спектаклем. Не молебном же, в самом деле.

— Значит, благословения вы не дадите.

— На представление во время Великого поста — нет.

Он снова покосился на ведомость. Она никуда не делась, как и люди, которых ему предстояло исповедовать до вечерни. Если я хотела поторговаться как следует и настоять на своем, нужно было выбрать менее занятого священника.

Вот только решал все отец Павел, и надо было быть вовсе без царя в голове, чтобы с ним ссориться.

— А если мы перенесем ярмарку на время после Пасхи?

— Тогда препятствия со стороны церкви не будет.

Вот и все. Осталось только заново договориться с Корсаковым, предупредить всех прочих участников мероприятия, сдвинуть подготовку и приехать в имение тогда, когда посевная благополучно закончится без моего участия.

Впрочем, она и в прошлые годы прекрасно обходилась без моего участия.

— Вы ожидали другого ответа? — спросил отец Павел.

— Надеялась.

— Вы не слишком огорчены, — заметил он.

Одна беда с умными людьми: рядом с ними себе даже и не соврешь толком.

— Не слишком, — признала я.

— Почему?

— Потому что до двенадцатого апреля меньше месяца. Пьесы еще нет. Потом ее должен прочитать цензор. Затем нужно распределить роли, заставить дюжину детей выучить текст, а остальных — выходить на сцену вовремя. И все это одновременно с подготовкой самой ярмарки.

Отец Павел кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.

— То есть вы приехали просить благословение на дело, которого сами опасаетесь.

— Дел я не боюсь. Сроки — другое дело.

— И я понадобился вам для того, чтобы с чистой совестью изменить срок.

Мне показалось, будто батюшка прячет в бороде усмешку.

— Уели, — признала я.

Одно дело явиться к Корсакову с покаянной головой: дескать первоначальный план разросся до состояния, несовместимого с календарем. Совсем другое — с запретом церкви, против которого не поспоришь. Конечно, всегда останется вопрос, о чем я думала, планируя увеселительное мероприятие на пост, но, возможно, прелесть какая дурочка сумела бы спустить этот вопрос на тормозах.

Интересно, поверил бы Корсаков в прелесть какую дурочку? О том, что эта роль у меня не получалась никогда, пожалуй, лучше не вспоминать.

— Если перенести ярмарку за Пасху, мы можем начинать писать пьесу?

— Можете.

— И вы благословите представление?

Отец Павел ответил не сразу.

— Сначала принесете мне пьесу.

Разумеется. Цензор, Строганов, теперь еще и церковь. Если Ольга Георгиевна сумеет провести своего Страшилу через все три инстанции, ему впору будет получить в награду не мозги, а чин статского советника.

— До цензора или после?

— До. Если придется что-то менять, к цензору придется обращаться повторно.

Он снял чистый лист с ведомости, но перо пока не взял.

— И детей не изнуряйте. Ни ради денег, ни ради хорошего представления.

— Не стану.

Отец Павел кивнул. Разговор был закончен.

Я поднялась.

— Благодарю, отче.

Отец Павел тоже встал, благословил меня и наконец потянулся к ведомости.

Я попрощалась с Евдокией Степановной и вышла к саням.

— Теперь домой? — спросил Федор.

Ехать к Корсакову сейчас было бы ближе. Заодно можно было бы наглядно продемонстрировать городу, что губернаторша по воскресеньям навещает известных бонвиванов без мужа. Арсеньева наверняка оценила бы мою заботу о ее досуге.

— Домой, — сказала я. — К Алексею Дмитриевичу поедем в приемные часы.

Спектакль был спасен, срок на подготовку увеличен, а до посевной я теперь почти наверняка не успевала.

Андрей сидел в малой гостиной у окна. На коленях его лежал свернутый номер «Губернских ведомостей». Когда я появилась в дверях, муж встрепенулся и поднялся мне навстречу.

— Что Строганов? — Он жестом указал мне на диванчик, где только что сидел сам. Я устроилась на дальнем конце, муж опустился на свое место.

— Я поняла, почему вы с ним так хорошо сработались.

— Почему мне кажется, будто это не комплимент ни мне, ни ему? — приподнял бровь Андрей.

Да уж, по части занудства — два сапога пара.

— Он разобрал мою затею по косточкам… и теперь мне нужно согласовывать с тобой лотерею.

— Хорошо, — кивнул Андрей.

Я моргнула. Вот так просто «хорошо» — и все? Ни расспросов, ни подробностей? Я подозрительно посмотрела на мужа. Пауза затягивалась чуть дольше, чем стоило бы.

Взгляд Андрея сфокусировался.

— Лотерея, — сказал он. — Что еще?

Я начала рассказывать. Про входные билеты, спектакль, Дашу и отца Павла. Андрей кивал, поддакивал, но чем дольше я говорила, тем отчетливей мне казалось, что он пропускает большую часть разговора мимо ушей.

— Может, тогда Пасху перенесем, а не ярмарку? — предложила я.

— Угу.

— Отлично, осталось только согласовать сроки с Господом Богом.

Андрей еще раз кивнул, потом посмотрел на меня, похоже, недоумевая, отчего я замолчала.

Я вздохнула про себя. Бывает. Не первый мужчина в моей жизни, который спрашивал о моих делах, а потом не слушал ответа.

— Ладно, не буду тебя этим утомлять.

Я поднялась, и он тоже тут же встал.

— Твое общество меня не утомляет.

Я натянула улыбку.

— От воскресенья осталось совсем ничего, а завтра тебе снова на службу. Отдохни.

Я шагнула к двери, за которой был мой будуар, но Андрей меня окликнул:

— Анна, можно попросить тебя в мой кабинет?

— Разумеется.

Внутри что-то сжалось. Андрей, конечно, трудоголик, и с него станется начать разговор о делах в воскресенье вечером, чтобы закончить его под утро понедельника. Но вряд ли он сидел в комнате, мимо которой я не могла пройти, только чтобы поговорить о делах — в этом случае можно было просто велеть прислуге дать знать, когда барыня вернется.

Мы молча прошли по галерее, Андрей открыл передо мной дверь и так же молча закрыл ее. Жестом предложил мне сесть, но вместо того, чтобы самому устроиться за столом, вытащил из-за него стул и поставил чуть наискось от меня — как будто специально, чтобы я не сидела как перед комиссией на экзамене. Удивительно неизящно плюхнулся на сиденье и снова замер, глядя куда-то в пространство.

— Так кто у нас в Светлоярске занимается цензурой? — спросила я, потому что выносить эту тишину больше не могла.

— Иван Мартынович, служит при губернском правлении. — Андрей подхватил тему подозрительно бодро. — Человек исключительного ума и исключительной же осторожности.

— Должность обязывает, — хмыкнула я.

Умный. Придется и Ольге проявить исключительную осторожность и написать то, что должно быть вычеркнуто, эзоповым языком. Сколько ей лет, интересно? Если моя ровесница, то не должна была утратить этот навык. А если моложе? Вот и проверим.

— Обязывает, — согласился. — Имей в виду, если в твоем сборнике появится статья про веру, философию, государство, действующую власть или политику, Иван Мартынович не возьмет на себя ответственность и отправит сборник в Казань. Если он найдет что-то подобное в пьесе, она поедет в Петербург, в Третье отделение.

— И тогда мы поставим ее к морковкину заговенью, — помрачнела я.

Похоже, нужно будет писать Ольге не просто сопроводительную записку, а подробную инструкцию.

Интересно, хватит ли Ивану Мартыновичу двух-трех сцен, которые он вычеркнет с чувством исполненного долга? Не проверишь — не узнаешь.

— Думаю, к Рождеству управитесь, — кивнул Андрей. — Когда будет готово хоть что-то — или пьеса, или сборник — дай мне знать. Я просмотрю, прежде чем передавать дальше.

Значит, плюс еще один цензор. Но спорить с Андреем из-за этого я не стану: в конце концов, скандал, если он случится, отразится в первую очередь на нем. Пусть проверит заблаговременно.

— Спасибо.

Я начала вставать, чтобы попрощаться. И тут же рухнула обратно, услышав:

— На самом деле ты… мужчина?