Глава 21

— Что? — только и смогла сказать я.

— Электролиты. Гидравлическая машина. Вправленный перелом. Это знания, недоступные женщине.

— Ну здрасьте! — От возмущения я даже бояться перестала. — Екатерина… Императрица Екатерина Великая переписывалась с Вольтером, и он ценил ее ум. Еще скажи, что от образования кровь оттекает от матки к мозгу и начинается бесплодие.

Андрей усмехнулся — кажется, с облегчением.

— Значит, женщина. Однако я полагал, что ты доктор. Как минимум — врач.

— Я и есть… была доктор. — по местным меркам, моя диссертация давала мне право называться именно доктором, а не просто врачом. — Акушер-гинеколог.

— Что это значит?

— Лечила женщин от болезней, связанных с их полом. Наблюдала беременности. Принимала роды.

— Повитуха. — Кажется, Андрей нашел слово, не противоречащее его картине мира.

— Акушер-гинеколог, — упрямо повторила я.

— В чем разница?

— В чем разница между тобой и писарем, который перерисовывает чертежи?

Андрей сдвинул брови.

Шесть лет в институте, сумка с учебниками, от которой отваливалось плечо, въевшийся в волосы, несмотря на колпак, запах формалина, дежурства, дежурства, еще дежурства — неоплачиваемые, ради опыта: постоять на крючках, посмотреть на случаи, которых не увидишь на кафедре. Экзамены, два года ординатуры, снова дежурства — теперь уже молодого специалиста, после которых забываешь, какой сегодня день. Разборы, на которых разбирали меня. Статьи. Диссертация. Снова статьи. Еще одна диссертация.

И все это мне предлагалось прикрыть словом «повитуха» лишь потому, что женщине оно подобало куда больше, чем слово «врач».

Я уже лишилась тела, привычной жизни и работы, составлявшей смысл этой жизни. Если я перестану быть врачом, останется только Анна Дубровская — белокурые локоны, кружева и ресницы. Больше ничего.

— Понял. Акушер-гинеколог.

Андрей выговорил это слово чуть старательней, чем следовало. Будто примерялся и хотел запомнить.

— Значит, тебя учили медицине. Долго?

— Шесть лет и два года клинической ординатуры.

— Восемь лет? — недоверчиво произнес он. — Так не бывает.

Ну да. В мире, где в университет поступают в пятнадцать, а оканчивают его в восемнадцать, восемь лет учебы — безумие.

— Меня вообще не может быть, — пожала плечами я.— Я думала, ты уже это понял.

— Туше, — невесело отозвался он. На миг отвел взгляд, будто собираясь с духом. Снова посмотрел на меня.

— Ты знаешь, отчего бывает родильная горячка?

Я медленно закрыла глаза.

Лучше бы он продолжил расспрашивать об учебе или о том, кем я была. «Я из будущего, причем будущего не совсем этого мира» — в моем мире не было Светлоярской губернии — звучало безумно, но об этом можно было рассказывать часами. Легко и свободно — насколько вообще можно свободно говорить о том, что само по себе способно отправить крышу в кругосветное путешествие.

— Ты уверен, что хочешь услышать ответ? — спросила я.

— Нет. Рассказывай.

— Женщина после родов — женщина с открытой раной примерно в ладонь размером.

Андрей глянул на свою руку, на мой живот. Я сделала вид, будто не заметила этого взгляда.

— Рана остается на матке после того, как отделяется плацента.

— Внутри тела. И внутри матки, — уточнил он.

— Да. Если все идет хорошо, рана остается чистой и заживает в течение примерно шести недель.

— Я видел раны. Доктора говорят, что похвальный гной — laudable pus — естественная стадия очищения раны.

Лично я не находила в гное ничего похвального.

— И насколько я понял… читал… — Его скулы пошли красными пятнами. — Женщина после родов имеет истечения… — Он замялся. — Дело в этой ране и гное?

— Нет, — сказала я. — В норме выделения — не гной. Первые дни выходит преимущественно кровь. Потом — слизь, тканевая жидкость и отмершие части внутренней оболочки матки. Поврежденный поверхностный слой отделяется, сосуды закрываются, матка сокращается, а все лишнее выводится наружу.

— Значит, истечение сопровождает заживление.

— Но не нагноение. Как раз нагноение и начинает родильную горячку.

— Как отличить одно от другого?

— По запаху, цвету и объему истечения. По тому, сокращается ли матка и насколько она болезненна. По пульсу, жару, ознобу, слабости. Ни один признак сам по себе не патогномоничен… не определяющ. Но совокупная картина довольно четкая.

— Значит, родильная горячка происходит оттого, что нагнаивается рана на матке, которая осталась после плаценты.

Я кивнула.

— Отчего начинается нагноение?

— Микроорганизмы. Мельчайшие существа, которые не видно глазом, для них раневое отделяемое — питательная среда.

— Мельчайшие существа, — задумчиво проговорил он, будто припоминая. — Анималькули? Которые есть в любой капле воды?

Положим, не в любой.

— Можно назвать их и так. Я привыкла говорить «микроорганизмы».

— Я читал, будто инфузории, плесень и другие… мельчайшие создания самозарождаются под действием воздуха и жизненной силы. В ране тоже?

Как было бы просто. Самозарождаются — и никто не виноват.

Я покачала головой.

— Жизнь не самозарождается. Микроорганизмы заносятся в рану. Опыты Пастера… — Я осеклась. Опытов Пастера здесь еще не было. — Словом, ты можешь проверить сам. Возьми колбу, налей бульон, нагрей горелкой горлышко, чтобы вытянуть его латинской S. — Я чиркнула пальцем в воздухе. — Потом прокипяти колбу вместе с бульоном и оставь в покое. Бульон останется прозрачным очень долго, потому что в него не попадут существа, которые его испортят. — Я вспомнила еще кое-что. — Тихон запасает ягоды и абрикосы в бутылках по французскому методу и запаивает артишоки в жестяные банки, чтобы есть их зимой.

— Они хранятся месяцами, потому что кипячение убивает этих… микроорганизмов, — медленно произнес Андрей. — Ты это хочешь сказать?

Я кивнула.

— Кипяченая вода. Ты велела кипятить воду в доме. И в приюте.

Надо же, и об этом донесли.

— И охлоренная известь. Выходит, она не спасает от миазмов, а уничтожает анималькулей… микроорганизмы. И кишечное поветрие вызывают они же?

— Не те же самые, но — да.

— Значит, чистая рана должна заживать без гноя?

Я снова кивнула.

— Как они попадают в матку? На ту рану, что внутри?

— Иногда инфекция… микроорганизмы уже находятся в теле женщины, и кровь приносит их к ране. Из гнилого зуба, застарелой язвы. Могут быть и в матке, если женщина страдает дурной болезнью.

— Иногда, — повторил Андрей. — А обычно?

— Через родовые пути. Они открыты, путь почти прямой. Губка, которой обмывают женщину после родов. Белье. Руки во время внутреннего осмотра.

Андрей поднял перед собой ладони, разглядывая их.

— На руках они тоже живут?

— Они живут на всем, но обычно в этом нет никакого вреда. Если не совать пальцы в открытую рану.

— Или в… — Он не договорил. Поправился: — Или когда доктор принимает роды.

Он медленно, будто старик, поднялся. Отошел к окну. Я сглотнула. Хотелось подойти, обнять, сказать, что он не мог знать, не мог предвидеть.

Нельзя — иначе бы он не отворачивался. Иначе не была бы такой прямой спина.

— У сына воспалился пупок, а потом началась горячка, как у те… как у моей жены, — чужим голосом проговорил он. — Когда пуповину перерезают, ранка мала, но она есть.

Я молчала.

— Я позвал к своей жене лучшего врача губернии. — Он все еще не оборачивался. — Чтобы все было правильно.

Я закрыла глаза, но слезы все равно потекли. Прокусила губу до крови, чтобы боль отрезвила. Не помогло.

И вздрогнула, когда Андрей с размаха шарахнул кулаком по стеклу.

Зазвенели осколки, с улицы дохнуло холодом, я вскочила. Андрей развернулся, лицо его исказилось. Все еще сжатый кулак исчертили кровавые полосы — но он вряд ли их замечал.

— Почему я должен тебе верить? — прорычал он.

Распахнулась дверь кабинета, влетел Степан.

— Барин…

— Вон! — рявкнул Андрей, и в окне снова посыпались осколки, а на улице завизжала собака.

— Барин, я не уйду. — Степан шагнул внутрь, и только напряженные плечи выдавали его состояние. — Руку перевязать надо и барыню увести.

— Я тебе… — Андрей шагнул к нему, но тут же остановился, будто на стену налетел. Провел рукой по лицу, размазывая кровь — и, кажется, не осознавая этого. — Иди, Степан. Барыню я не обижу, кровью за четверть часа не истеку. Иди.

Степан посмотрел на меня.

— Иди, — подтвердила я. — Все хорошо.

Андрей нервно хмыкнул, до меня дошло, как со стороны выглядит это «хорошо». Облизнула губу — металлический вкус отрезвил. Степан, кажется, понял, что лучше дать нам договорить.

— Я распоряжусь о бинтах. И за дверью буду. Если что — кликните. — Он развернулся к двери.

— Погоди. Где барин держит коньяк?

Степан шагнул к шкафу, извлек оттуда маленький поднос с графином и рюмками. Взялся за пробку.

— Оставь, я сама. Ступай. Скажи Марфе, чтобы дала тебе бурый раствор, она знает. И бинты прогладь. Горячим утюгом.

Хорошо, что печи еще топят, угли для утюга не надо долго разжигать.

Я дождалась, пока закрылась дверь. Открыла графин и, прежде чем Андрей успел опомниться, плеснула ему на руку. Он стиснул зубы, глухо зарычав. Плевать. Не хватало еще, чтобы он без руки остался. Кровь продолжала бежать, но видно было, что крупные сосуды не задеты — просто ран много. Насколько глубоки, пока непонятно; нужно ли шить — тоже. Или достаточно будет склеить коллодием и прикрыть бинтом?

— Почему я должен тебе верить? — повторил Андрей.

— Ты не должен мне верить. Игнац Земмельвейс, работает в клинике Вены.

Или уже не работает. Кажется, как раз в этом году ему не продлили контракт. Если в этом мире вообще был Земмельвейс.

Впрочем, нет. Здесь был Фарадей, был Мудров, на троне сидел Николай Павлович, и Екатерина Великая не вызвала у Андрея вопросов. Значит, и Земмельвейс есть.

— Три года назад он велел своим врачам обрабатывать руки хлорной… охлоренной известью, пока не исчезнет трупный запах. До того как Земмельвейс ввел это правило, в больнице от родильной горячки умирала каждая пятая родильница. После — одна-две из ста.

— Post hoc…

Андрей, не договорив, махнул рукой, капли крови полетели в стороны. Я машинально стерла одну со щеки.

— Густав Михаэлис, работал в Киле. Повторил его опыт. И получил тот же результат.

После чего не смог вынести осознания, что был невольным убийцей.

— Публикация от тысяча восемьсот сорок седьмого года, Фердинанд фон Гебра, «Чрезвычайно важные наблюдения об этиологии эпидемической родильной горячки в родовспомогательных заведениях». Журнал Императорско-Королевского общества врачей в Вене. На немецком, разумеется.

— Неважно, — хмыкнул Андрей. — Я прочитаю.

— Там же, через год, тот же автор, еще одна статья. Название не помню. В «Ланцете» за сорок восьмой есть сообщение о докладе Чарльза Генри Феликса Раута «О причинах эндемической родильной горячки в Вене». Полный текст — в трудах Лондонского медико-хирургического общества за сорок девятый.

Библиографический список сейчас звучал как полное безумие. Но для меня именно он придавал происходящему реальность — эти имена, публикации и даты я много лет повторяла студентам.

И Андрею сейчас, кажется, нужно было именно это.

Он долго молчал. Кровь капала, пятная ковер.

— Ты запишешь все это, — сказал Андрей наконец. — Имена. Названия. Даты. Принесешь мне. Завтра.

— Хорошо.

— Иди. Я хочу побыть один.

— У тебя в ране могло остаться стекло.

— Степан разберется. Иди.

Я шагнула к двери. Все внутри вопило: остаться, обработать раны — нормально обработать. Но для Андрея сейчас это было бы слишком.

— Снегирев мыл руки? — донеслось мне в спину.

— Я не знаю, — ответила я, не оборачиваясь.

Степан действительно был за дверью. На подоконнике — лоток с бинтами и пинцет, кажется, реквизированный у Тихона — для рыбных костей. Рядом — шандал на полдюжины свечей, все горели.

Я снова слизнула с губы едва образовавшуюся корочку.

— Бинты прогладил?

— Да, барыня.

— Пинцет замочи в водке, прежде чем барину в раны полезешь. Или хотя бы коньяком промой.

За пять рублей, вспомнилось мне.

— Как прикажете.

— Я пришлю Марфу с раствором йода. После того как кровь остановишь, смажь края ран. В сами раны не лей. Если не будет останавливаться — зови меня. Я умею зашивать раны.

Кетгут еще не простерилизовался, но шелк я обработала и поместила в закрытые пробирки, еще когда получила его. Надо поставить кипятиться иглы и иглодержатели. В дистиллированной воде.

— Даже если барин будет против.

Степан помедлил, оценивающе глядя на меня.

— Как прикажете, барыня, — все же сказал он.

— Степан! — донеслось из-за двери.

— Ступай, — сказала я.

Весь остаток вечера, пока я кипятила инструменты на спиртовке в специально купленной емкости для варки рыбы — с перфорированным вставным дном, — я прислушивалась, не придет ли Степан. Не позовет ли Андрей.

Прислушивалась, сидя в кресле, и когда дом затих.

Пока не уснула.