Глава 22

Проснулась я от дикой головной боли.

Последнее, что я помнила, — как Марфа в очередной раз тихонько постучала, спрашивая, не изволит ли барыня ложиться почивать. Барыня почивать не изволила, но разрешила снять с себя корсет и переодеть в ночнушку с пеньюаром.

После чего умудрилась заснуть прямо в кресле. Разумеется, шею свело, под основанием черепа ныло, а за правым глазом уже начала прорастать иголка, обещая непередаваемые ощущения минимум до конца дня. Впрочем, кресло могло быть и не единственным виновником. Ноющие жевательные мышцы недвусмысленно сообщали, что вчерашний разговор я продолжала пережевывать даже во сне.

Отлично, просто отлично. Кажется, не просто так мы с Андреем оказались в одном доме — каждому по итогу вчерашнего вечера полагалась медаль «за героическое усложнение собственной жизни».

Я осторожно повернула голову. Шея немедленно дала понять, что подобные вольности сегодня не приветствуются.

Что ж, судя по часам, ложиться спать уже нет смысла. Я сползла с кресла на ковер, подобрала полы пеньюара и уселась по-турецки. Выпрямила спину, насколько позволяли затекшие мышцы, потянулась макушкой вверх.

Сперва нужно было разобраться с шеей.

Я уселась на левую ладонь, фиксируя плечо. Правой обхватила голову поверх макушки, положив пальцы почти на ухо. Взвыла: я еще даже потянуть не успела, а мышца уже возмутилась. Придется повозиться. Вдох — не позволяя шее сдвинуться. Выдох — голова качнулась на пару градусов. Вдох. Замереть, выдох. Еще и еще. Наконец, можно было аккуратно надавить на ладонь головой — так, чтобы мышцы напряглись, но голова не сдвинулась. Выдох — расслабиться. Еще пара градусов. Повторить — пока не вернулась привычная для этого тела амплитуда движений.

А теперь все сначала, но с другой стороны.

С трапециями разобрались, поехали дальше. Я наклонила голову вперед, сцепила ладони на затылке — и тут же отозвалось тянущей болью между лопаток. Похоже, по-быстрому не отделаюсь. Пришлось дышать медленно и глубоко, на вдохе не позволяя шее разгибаться, на выдохе давая голове опуститься чуть ниже. Наконец подбородок коснулся грудины. Посидев еще сколько-то в такой позе, я осторожно распрямилась. Повертела головой туда-сюда, понаклоняла ее. Не идеально, но по крайней мере я перестала чувствовать себя Железным Дровосеком после дождя. Однако иголка из-за глаза вылезать не собиралась. Значит, еще не все.

Я снова потянулась макушкой к потолку, уводя подбородок назад, будто намереваясь продемонстрировать миру второй, третий, а может, и четвертый подбородок — сколько получится. Чуть наклонила голову — под самым основанием черепа отозвались подзатылочные мышцы. Мелкая пакость, умеющая создать крупные неприятности. Я сцепила пальцы на затылке и начала все сначала. Небольшое сопротивление, расслабиться, позволяя голове наклониться еще на волос, снова замереть.

Медленно. Очень вдумчиво. Торопиться совершенно некуда — тем более к завтраку.

Потом размять пальцами эти самые подзатылочные.

Наконец я отпустила голову и закрыла глаза. Иголка из глаза исчезла, и любой поворот головы не вызывал желания немедленно потребовать обезболивающие — любые, какие есть.

Осталась челюсть. Я приоткрыла рот и провела пальцами вдоль жевательных мышц. У углов нижней челюсти они оказались твердыми и болезненными. Нашла особенно мерзкую точку, надавила.

Ох. Подержать. Еще немного.

Как все-таки хорошо, что приходится считать секунды, следить за дыханием, искать пальцами следующий участок.

Можно не думать о разбитом стекле, о крови на ковре. О том, каким голосом Андрей сказал: «Я позвал к своей жене лучшего врача губернии. Чтобы все было правильно». И о последнем вопросе, который догнал меня уже у двери.

О том, что придется выйти к завтраку и посмотреть Андрею в глаза. Завтракать не хотелось, и я позволила себе несколько секунд помечтать о том, чтобы попросить кофе в спальню, сославшись на головную боль.

«Я затеял тот разговор не для того, чтобы ты от меня пряталась».

Я выругалась вслух — не на кого-то конкретного, на всю эту идиотскую жизнь, где ничего никогда не бывает просто, — и кликнула Марфу.

Когда я вошла в столовую, Андрей отложил «Губернские ведомости» — так и не прочитал вчера — и поднялся. Пару секунд мы молча смотрели друг на друга. Похоже, чем паршивее было у него внутри, тем безупречней он выглядел. Только повязка на руке напоминала о вчерашнем. Да синяки под глазами — а ведь в последние несколько дней они были почти незаметны.

— Доброе утро, — сказала я, сильно сомневаясь, что оно доброе.

— Доброе утро, — кивнул он.

Подождал, пока я устроюсь за столом, и только тогда сел.

Степан поставил передо мной тарелку пшенки с орехами и сухофруктами, пододвинул кофейник и отступил к стене. Судя по тому, как он выглядел, освободился хорошо если под утро. Кто-нибудь в этом доме вообще ночью спал?

Андрей поймал мой взгляд.

— Я хотел дать Степану увольнительную на сегодня, но он отказался.

Лакей старательно изобразил статую.

Я налила себе кофе. Потянулась с кофейником к чашке Андрея.

— Я позже, — сказал он.

Я не стала спорить. Андрей взял ложку, едва заметно поморщился и переложил ее в левую руку. Неловко зачерпнул кашу.

Я уставилась в свою чашку. Не смотреть на его руку. Не разглядывать лицо. И вообще, можно провести весь завтрак, любуясь кофе. Можно потом еще и на гуще погадать. В конце концов, с прежней Анной они так и жили: он за завтраком в газете, она — в собственных мыслях.

Я отпила кофе.

— Голова болит? — спросил Андрей.

— Нет.

Уже нет, хотя я не была уверена, что боль не вернется.

— Ты плохо выглядишь.

— Вот спасибо, — фыркнула я.

— Я не это имел в виду. Не езди сегодня никуда и постарайся не работать.

— Спасибо, — повторила я уже другим тоном.

Говорить, что не работать сегодня вряд ли возможно, а тем более — что работа для меня сегодня будет просто спасением, явно не следовало. Я заставила себя съесть ложку каши. Потом еще одну. Аппетита не было, но не стоило доводить себя до голодных обмороков.

Андрей тоже ел — и левой рукой получалось непривычно медленно. Правую он держал возле тарелки, как будто не знал, куда ее девать.

— Степан достал стекло? — не выдержала я.

— Два осколка. Небольших.

Очень хотелось спросить, глубоко ли они сидели, хорошо ли промыли раны. А еще вчера я распорядилась обработать бинты и инструменты, но ничего не сказала о…

— Руки он вымыл, — заметил Андрей.

Вот только мужа-телепата мне не хватало!

— Я велел, — добавил он.

— Хорошо, — кивнула я, едва удерживаясь, чтобы не схватить его за руку и не проверить, движутся ли пальцы. Отек был заметен невооруженным взглядом, но после свежей травмы это нормально.

— После завтрака покажешь руку, — сказала я.

Андрей чуть приподнял бровь.

— Степан вчера обработал раны.

— В этом я не сомневаюсь.

— Анна…

— После завтрака. — Я сунула в рот ложку каши, прожевала. — Прямо сейчас разворачивать малую операционную я не собираюсь.

Надеюсь, мне вообще не придется лезть к нему со скальпелем или иглами. Стекло чаще дает почти чистую резаную рану. Если не будет нагноения. Если Степан не пропустил осколок — при свечах немудрено.

Если…

— Я опоздаю в присутствие.

— Подождут. И вообще нечего тебе делать в присутствии с такой рукой.

— Губернией управляют не руками.

— Да что ты говоришь? — делано удивилась я. — А я-то думала, «руководитель» от слов…

— Анна. — Он подавил улыбку.

Я с невинным видом посмотрела на него.

— Лингвистика — весьма занимательная наука.

— Только не говори, что ты и в этом разбираешься.

— Не разбираюсь, — признала я.

Несколько минут мы ели молча. Уже не так, как в самом начале, когда тишина между нами висела железным занавесом. Просто потому, что люди иногда едят, не болтая.

— Ты вчера обещала мне записать имена и публикации, — сказал Андрей.

Я моргнула. Трапеза священна. Обычно. Только сегодняшнее утро, как и вчерашний вечер, обычным не было.

Я молча достала из кармана листок и положила перед Андреем.

Он развернул лист левой рукой. Я снова занялась кашей — так было проще, чем смотреть, как он читает.

— Я не вижу фамилии Земмельвейса, — сказал наконец Андрей.

— Он очень долго не публиковал свои работы.

— Долго не публиковал, — медленно повторил за мной он. Помолчал, будто решая, спросить ли, что это значит. Но сказал другое:

— Вчера я тебя напугал.

— Да, — не стала отрицать я.

— Прошу прощения. Но я никогда бы тебя не ударил.

— Я испугалась не за себя.

Он снова надолго замолчал. Сунулся в список, как будто смотреть на бумагу было легче, чем на меня.

— Еще одно имя ты называла вчера, но в списке его нет. Михаэлис.

— Он не писал о своих результатах в журналы. Он написал… — Я осеклась.

— Договаривай.

— О результатах Земмельвейса Михаэлису написал его ученик, который тогда работал в Вене. Михаэлис проверил метод. Ему хватило трех месяцев, чтобы сделать выводы. Он написал своему ученику о них. И о том, что его собственная кузина погибла от родильной горячки — он обследовал ее во время родов.

Андрей стиснул челюсти.

— Через пять месяцев — без малого пять месяцев — он бросился под поезд.

— Я — не он, — сухо заметил Андрей.

Я хмыкнула.

— Ты просто захотел проверить, что прочнее: твоя шкура или оконное стекло.

— Не уцелело ни то, ни другое, — усмехнулся он. — Я распорядился, сегодня вставят.

Я кивнула.

Доедали мы молча и так же молча пили кофе. Наконец Андрей дал знак, и Степан начал убирать посуду.

— Теперь твою руку, — сказала я.

— Здесь?

— Нет, конечно. Я же обещала не разворачивать операционную в столовой.

Мы перебрались в малую гостиную. Света там было больше: утро окончательно разгорелось, и возиться при свечах не требовалось. Я принесла все, что нужно, из своей комнаты. Андрей, увидев укладку, вскинул бровь, однако от комментариев воздержался.

Мы сели возле окна. Я протянула руку.

Он помедлил всего мгновение, прежде чем положить ладонь в мою.

Я начала разматывать бинт. Верхний слой выглядел чистым, но дальше ткань пропиталась засохшей кровью. Пришлось посылать за кипяченой водой. Я понемногу смачивала бинт, ждала, пока размокнет, и только потом отделяла ткань от кожи. В какой-то момент Андрей все-таки резко втянул воздух: бинт впаялся в сгусток крови.

— Прости, — сказала я.

— Бывало и хуже.

В этом я почему-то не сомневалась. Зато в собственном уме — очень даже. В горле стоял ком, к глазам подступали слезы. Дурдом.

Андрей протянул левую руку и стер слезинку с моей щеки.

— Солнце в глаза, — проворчала я.

— Слепит, — согласился он.

Порезов оказалось меньше, чем следовало ожидать. Где-то рана склеилась, где-то, наоборот, края разошлись от отека, но не настолько, чтобы стоило лезть туда со скальпелем.

Я осторожно нажала по обе стороны раны.

— Больно?

— Исключительно приятно, — поморщился он.

— Я имела в виду, нет ли где-то резкой, острой боли. Или покалывания.

Он чуть наклонил голову, взгляд расфокусировался. Пошевелил пальцами.

— Нет.

Я ощупала кожу вокруг каждого пореза. Андрей едва заметно морщился, но молчал.

— Сожми пальцы.

Он послушно сжал руку в кулак. Корочка на ране у костяшек лопнула, выпуская кровь. Я промокнула ее чистой тканью. Заставила разогнуть пальцы по одному, сперва свободно, потом преодолевая сопротивление моей ладони.

— Теперь не смотри.

Он уставился в окно.

Я легонько провела пальцем по коже с обеих сторон от самого глубокого пореза.

— Чувствуешь?

— Да.

Так же вдоль другого. По пальцам. Нажала на ноготь, один за другим, дожидаясь, пока побелевшее пятно снова порозовеет.

Нервы и сухожилия, судя по всему, целы. Уже хорошо.

— Зашивать не нужно, — сообщила я, еще раз осмотрев раны.

Коричневые следы люголя были уже еле видны. Степан сделал все как велели, лить йод в сами раны не стал. И сейчас не следовало в них лезть, повреждая едва сформировавшиеся сгустки. Пока никаких признаков нагноения не было, и — я мысленно поплевала через плечо — все выглядело так, что с высокой вероятностью обойдется без него.

Я наложила свежую повязку.

— Теперь я могу ехать в присутствие?

— Можешь. Но позови писаря. Ничего тяжелого не хватай, кулаки не сжимай и…

Нет, пожалуй, договаривать не стоило.

— И стекла не бить? — Андрей поднялся, но высвобождать у меня руку не торопился. — Ты это хотела сказать?

Я опустила взгляд.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Анна, я действительно не Михаэлис.

Я кивнула. Выпустила его ладонь.

— А ты постарайся сегодня все-таки не работать. Хотя бы до обеда.

— Если ты велишь…

— Я прошу.

— Постараюсь. Но за успех не ручаюсь.

Он хмыкнул. Провел здоровой рукой по моим волосам и отступил — так быстро, что это больше походило на бегство.