Глава 23

Вернувшись к себе, я первым делом посмотрела на письменный стол.

Корсаков. Нужно сообщить о переносе ярмарки и выяснить, когда свободно помещение Дворянского собрания. Потом написать Строганову, Ольге, Вересаевой, Лерхен с Градовой… Кому еще? Анфисе Петровне, само собой. Хорошо бы сразу составить список, пока никого не забыла.

Я сделала два шага к столу и остановилась.

«Хотя бы до обеда».

Вот ведь зараза. Обещание, данное мужу, разумеется, можно было истолковать широко. Написать пять записок — не работа. Съездить к Корсакову на четверть часа — тем более. Заодно и воздухом подышу, врачи рекомендуют.

А я сейчас уподобляюсь пациенту, выискивающему лазейки, чтобы не выполнять рекомендации врачей.

Я раздраженно дернула шнур звонка.

— Марфа, помоги раздеться. Я лягу.

Голос прозвучал так обреченно, будто я собиралась не спать, а на каторгу.

— Барыня, вам нездоровится? — встревожилась горничная. — Принести вам от головной боли или послать на кухню, чтобы малину заварили?

— Здоровится, — вздохнула я. — Все хорошо.

— Дозвольте, я вам лоб потрогаю.

Я пожала плечами.

— Дозволяю.

Марфа старательно пощупала мне лоб.

— Да не больна я. Не выспалась просто, — проворчала я.

Однако на лице горничной по-прежнему отражались сомнения. Как быстро она успела отвыкнуть от того, что барыня нежится в постели до полудня.

Через десять минут я лежала под одеялом и размышляла, что спать среди бела дня совершенно не хочется. Головная боль прошла, кофе немного взбодрил, а несколько часов безделья вообще способны убить человека деятельного эффективнее любой горячки.

Именно с этой мыслью я и уснула.

Проснулась оттого, что затекла рука. Некоторое время смотрела на складки балдахина и пыталась понять, утро сейчас или вечер и почему я в постели. Потом повернула голову к часам.

Почти обед. Я продрыхла четыре часа.

Я села. Голова не заболела. Шея тоже почти не напоминала о себе, и даже во рту исчез мерзкий привкус усталости. Надо же. Иногда выспаться действительно помогает, кто бы мог подумать.

Я потянулась к звонку. Марфа помогла одеться и я перебралась за стол: нужно было набросать несколько записок. Строганову — о переносе ярмарки за Пасху. Ольге — то же самое, но с напоминанием не расслабляться, потому что пьеса должна будет пройти цензора, и предложением вставить пару мест именно для того, чтобы их вычеркнули — упаси господи, не про веру или правительство. Вересаевой, Лерхен, Градовой… Пожалуй, стоило начать со списка, иначе точно кого-нибудь забуду. Анфиса Петровна, само собой. Сумской.

С Корсаковым запиской не отделаешься. Дату следовало согласовать лично, чтобы не устраивать бесконечную переписку через полгорода.

Я посмотрела на часы.

До обеда оставалось меньше получаса. Ехать прямо сейчас в присутствие к Корсакову бессмысленно, во всех хороших домах города обед примерно в одно и то же время.

И вообще, я обещала мужу не работать до обеда. Пяток записок, уже отосланных, работой не считались.

— Черт с тобой, — произнесла я в пространство. — До обеда так до обеда.

И позвонила горничной — переодеться.

В гостиной было людно — и не скажешь, что пост. Вранов сегодня решил остаться к обеду. Сейчас он стоял у камина, разговаривая с Марьей Петровной Ладыниной. Лиза, конечно же, сидела неподалеку. По-прежнему бледная, тонкая и с таким кротким выражением лица, что невольно возникал вопрос, не нарисовано ли оно на фарфоре вместе с розовыми щечками.

Чуть поодаль обнаружилась еще одна знакомая маменька с дочерью. Та самая, что в прошлый раз ненавязчиво усаживала барышню так, чтобы ей лучше был виден вход, а потом заметно сникла, не обнаружив среди гостей Вранова.

Сегодня генерал был на месте. Правда, его уже перехватили, однако маменька не намеревалась сдаваться, выжидая момента вступить в разговор.

У окна Андрей о чем-то негромко беседовал с Корсаковым.

Я остановилась на пороге. На ловца и зверь бежит.

Присутствующие заметили меня почти сразу, мужчины поклонились, дамы поднялись, чтобы изобразить реверанс. Вернув приветствия и перекинувшись парой слов с каждым, я наконец добралась до мужа и предводителя дворянства. Успею до того, как позовут к столу, или нет?

Корсаков повернулся ко мне с вежливой полуулыбкой.

— Я как раз собиралась сегодня ехать к вам в присутствие, — сказала я.

Услышав о спектакле и лотерее, предводитель дворянства вскинул бровь:

— Удивительно, с каким рвением вы взялись за дело, Анна Викторовна.

— Так на то оно и милосердие, чтобы отдаваться этому делу всей душой, — улыбнулась в ответ я.— Но из-за спектакля нам понадобится другой день. После Пасхи.

Он задумался всего на несколько секунд.

— Тридцатое апреля.

— Фомино воскресенье, — подсказал Андрей.

На Светлой неделе город гулял так, будто впереди ожидался новый Великий потоп и следовало успеть наесться, напиться, наездиться по гостям и показать все лучшие платья до того, как вода поднимется выше крыльца. Воскресенье Красной горки в Дворянском собрании наверняка стоило куда дороже любого буднего дня.

— Вы уверены?

Корсаков чуть усмехнулся.

— Я редко называю даты, в которых не уверен.

— Я вам очень признательна, Алексей Дмитриевич. В самом деле.

— Ерунда, — лучезарно улыбнулся он. — Для меня большая честь оказать вам услугу.

По лицу Андрея пробежала тень, или мне показалось?

— Главное, чтобы ваши затеи к тому дню не успели разрастись еще втрое, потребовав очередного переноса, — добавил Корсаков.

— Не уверена, что не разрастутся, но что не придется переносить, я вам обещаю.

В дверях столовой появился лакей. Корсаков сделал движение, будто хотел подать мне руку, но Андрей будто невзначай оказался первым.

— Прошу всех к столу, — вслух сказал он.

За столом выяснилось, что появление второго статусного холостяка заметно изменило расстановку сил.

Марья Петровна, впрочем, не дрогнула. Вранов уже был взят в прицел, а опытный артиллерист не бросает пристрелянную позицию ради случайно показавшейся на горизонте цели. Через несколько минут разговор совершенно естественным образом свернул к Кавказу. Вспомнили и уехавшего туда недавно мужа племянницы Белозеровой. Лиза сидела напротив генерала, опустив ресницы и изредка произнося ровно столько, сколько требовалось, чтобы не выглядеть немой.

Вторая маменька, кажется, никак не могла решиться. Ее взгляд несколько раз перебежал с Вранова на Корсакова и обратно. После чего и мать и дочь вдруг начали живо интересоваться оранжереей Алексея Дмитриевича и его тройкой, пришедшей первой на масленичных скачках.

Бедный Корсаков. Кажется, мое тридцатое апреля обойдется ему дороже, чем он рассчитывал. Я спрятала улыбку в бокале с водой.

Андрей сидел по ту сторону стола. Правой рукой он почти не пользовался, и долго оставаться незамеченным это, конечно, не могло.

— Андрей Кириллович, вы ранены? — спросила Марья Петровна.

Все взгляды немедленно обратились на хозяина дома.

— Разбил стекло в кабинете, — спокойно ответил Андрей. — Неосторожность.

И продолжил есть левой рукой с таким видом, будто кабинетные стекла разбивались о губернаторов ежедневно и обсуждать здесь совершенно нечего.

Я опустила глаза в тарелку. Технически он даже не солгал.

Никто, разумеется, не стал расспрашивать дальше. Марья Петровна выразила сочувствие, Лиза тоже сказала что-то приличествующее случаю. Безымянная барышня посмотрела на перевязанную руку с таким участием, словно Андрей только что вернулся по меньшей мере с Кавказа. Он поблагодарил всех одинаково вежливо.

Потом барышня спросила что-то о предстоящих пасхальных визитах, и Андрей повернулся к ней, чтобы ответить. Обычный взгляд. Обычная светская улыбка. Совершенно ничего интересного.

Я почему-то заметила.

После обеда Андрей с Корсаковым ушли в кабинет, Вранов задержался в гостиной еще ненадолго, а потом тоже откланялся.

Маменьки с дочерями потянулись следом. Марья Петровна, казалось, была вполне довольной проведенной кампанией. Вторая маменька, напротив, явно еще не решила, считать ли сегодняшний день удачным: генерал улизнул, зато Корсаков оказался ближе, чем обычно.

И мне повезло, что Андрей зазвал его на обед. Теперь мне не придется никуда ехать. Я вернулась к себе, подошла к письменному столу. Сборник почти готов. Без статьи Ольги оставалось только переписать набело то, что у меня уже есть, и сделать несколько копий, чтобы одну отдать сперва Андрею, а потом цензору. Вместе со сценарием, который пока существовал исключительно в Ольгиной голове.

Получается, сегодня действительно можно было не работать — даже после обеда. Подозрительно непривычное состояние.

Дело-то у меня, конечно, найдется. Например, довязать шаль. Там оставалась кайма последнего края — если не отвлекаться, то можно закончить работу уже сегодня.

Первый зубец связался быстро. Второй тоже. На третьем я вдруг вспомнила, как утром Андрей провел ладонью по моим волосам.

И обнаружила, что пропустила накид.

Я ругнулась, пересчитала петли, подняла нужную. Еще один зубец.

За обедом он повернул голову к барышне и улыбнулся.

Я сбилась снова.

Да что за ерунда! Он мужчина, а не монах. Женитьба зрение не портит. Барышня молодая, хорошенькая, говорит что-то — совершенно естественно на нее посмотреть.

Теперь накид оказался лишним.

Или нет.

— Тьфу ты, — пробормотала я и опустила вязание.

В дверь постучали.

— Войдите.

Марфа просунула голову в дверь.

— Анна Викторовна, от господина Краузе мальчик записку принес.

Я мгновенно отложила шаль. Записка была короткой: заказ из Петербурга прибыл, господин Краузе будет иметь честь прислать его в любое удобное время.

Вот и славно.

Я поднялась. Посмотрела на вязание. Снова на записку.

Это не работа. Совершенно точно не работа. Я всего лишь съезжу забрать вещи, которые принадлежат мне и уже оплачены. Почти то же самое, что получить новое платье у портнихи. Никто ведь не станет утверждать, будто примерка платья — трудовая деятельность.

А проверить инструменты лучше до того, как их забрать, чтобы не гонять посыльных туда-сюда, если мне что-то не понравится.

Через четверть часа я уже спускалась с крыльца.