Глава 25

Григорий Иванович приехал без предупреждения.

Впрочем, о визитах обычно и не предупреждали, но я не могла припомнить, чтобы доктор наносил нам визиты — бесцельные, по крайней мере. Обычно он приезжал к Андрею в присутствие или его сразу проводили в кабинет; в гостиной он появлялся, только если дела завершались как раз к обеду и губернатор приглашал губернского доктора к столу. Однако сегодня Григория Ивановича провели в малую гостиную, и Марфа немедленно мне об этом сообщила.

Значит, визит не деловой, а светский. Значит, как хозяйка дома я должна показаться. И постараться сплавить драгоценного доктора из дома, пока о его визите не доложили Андрею.

Я подхватила корзинку с шалью, которую вчера так и не успела довязать, сбежав в аптеку: праздность считалась пороком, и рукоделие в гостиной подходило приличной даме как нельзя более. К тому же оно позволяло вовремя спрятать взгляд, опустив его на петли.

Зря я надеялась, что выйду к гостю первой. Андрей уже был в гостиной — и на миг я успела испугаться. Но оба беседовали как ни в чем не бывало, и можно было надеяться, что, по крайней мере пока, разговор шел не о том, о чем я боялась. Только сам Андрей выглядел чересчур безупречно. И улыбка была чересчур безмятежной.

Чай еще не подали. Мы обменялись приветствиями, я устроилась с вязанием в кресле у окна. Не знаю, смогу ли я чем-то помочь, если что — но не сдвинусь с места, пока этот визит не закончится так или иначе.

Или мне, наоборот, скрыться с глаз, чтобы не напоминать Андрею слишком о многом? Я так и не смогла решить, потому спросила:

— Что привело вас в наш дом, Григорий Иванович?

Надеюсь, это не прозвучало как «чего приперся?».

— До меня дошли слухи, что Андрей Кириллович повредил руку.

Светлоярские слухи явно быстрее губернской почты. Доктор, впрочем, тоже зря времени не тратил: донести ему могли самое раннее вчера вечером, а сегодня, едва настало приличное для визита время, уже на пороге.

— Очень мило с вашей стороны, что вы беспокоитесь о здоровье Андрея Кирилловича.

— Андрей Кириллович слишком хороший губернатор, чтобы позволить ему пренебрегать собственным здоровьем.

— Вы преувеличиваете мои заслуги, Григорий Иванович, как и серьезность моих порезов. — Андрей улыбнулся той самой светской улыбкой, с которой полагалось расточать и принимать комплименты. — Тем более ценно, что вы нашли время заехать.

— Мне было не сложно. Позвольте взглянуть на вашу руку.

Андрей чуть повернул кисть. Повязка выглядела чистой. Отек, насколько можно было судить, не разматывая бинт, уменьшился.

— Возможно, нам стоит пройти в кабинет, чтобы не смущать Анну Викторовну вашими ранами? — предложил доктор.

Ну конечно. Мужская рана — предмет настолько непристойный, что приличной женщине полагается падать в обморок при одном упоминании. Особенно женщине, которую этот же врач не так давно видел в куда менее приличном состоянии.

Я уже открыла рот, но Андрей меня опередил:

— Останемся здесь. Позавчера Анна очень разволновалась. Если вы сейчас ее удалите, после вашего отъезда мне все равно придется снимать повязку еще раз.

Я медленно повернула к нему голову. Вот так, значит. Запомним.

— Я не собиралась…

Андрей посмотрел на меня.

Ну ладно. Собиралась. Но вовсе не обязательно тыкать меня в это носом.

— Степан! — кликнул Андрей. — Принеси доктору теплой воды, мыло и чистое полотенце.

Доктор замер на полсекунды.

— Андрей Кириллович?

Андрей смотрел на него все с той же светской улыбкой, за которой невозможно ничего прочитать. Доктор на миг прикрыл глаза и натянул на лицо такую же.

— Анна Викторовна, вижу, ваши правила распространяются не только на сиротский приют.

Пока я соображала, как бы вежливо его послать, вмешался Андрей.

— С тех пор, как Анна велела всей прислуге мыть руки, возвращаясь с улицы, в доме никто не страдал животом.

Доктор вздохнул.

— Андрей Кириллович, уж вы-то должны понимать…

— Что «после» не значит «вследствие», — согласился Андрей. — Однако мытье рук еще никому не навредило, а я не настолько беден, чтобы страдать из-за повысившегося расхода мыла. — Он пожал плечами. — Но если для вас это настолько затруднительно, я обойдусь без осмотра.

— Et tu, Brute? — буркнул доктор.

Андрей лучезарно улыбнулся.

Степан вошел вместе с мальчишкой на побегушках. Мальчишка нес таз, камердинер — кувшин и мыльницу.

— Благодарю, — процедил Григорий Иванович.

Он снял сюртук, подвернул манжеты и принялся мыть руки. Тщательно. Даже слишком.

Я опустила взгляд на вязание, начав шепотом считать петли. Очень полезная вещь — рукоделие. Впрочем…

— Андрей, пока доктор занят, снимем повязку?

Он кивнул и протянул мне руку.

Доктор выпрямился.

— Анна Викторовна, раны едва ли относятся к зрелищам, которыми следует занимать даму.

— Не беспокойтесь, я постараюсь перенести это испытание с достоинством, — прощебетала я.

Андрей отвернулся к окну, но я успела заметить, как дрогнул уголок его губ.

Я осторожно размотала бинт.

Лучше. Заметно лучше. Края ран, которые вчера выглядели вывернутыми из-за отека, наконец-то сошлись, красноты нет, кожа на ощупь нормальной температуры, признаков нагноения тоже не видно.

— Анна Викторовна, — донеслось у меня из-за спины.

Я переглянулась с Андреем и встала.

— Пожалуйста, Григорий Иванович.

Доктор взял Андрея за руку. Лицо его изменилось — исчезла и светская маска, и легкое раздражение, которое она должна была скрыть. Осталось только внимание. Он осмотрел порезы, проверил чувствительность пальцев и реакцию сосудов, попросил согнуть и разогнуть руку.

— Боль еще сохраняется?

Андрей пожал плечами, дескать, ничего страшного.

— Вам очень повезло, — сказал Григорий Иванович. — Еще немного глубже здесь, — он чуть надавил, и левая рука Андрея сжала колено, — и могли повредить сухожилие. Пришлось бы искать концы и сшивать с непредсказуемым исходом.

— Значит, мне действительно повезло.

Доктор еще раз посмотрел на его кисть.

— Любопытно. Вы говорили, что разбили стекло. Обычно человек, падая, выставляет ладонь.

— Я не говорил, что падал, — ровным тоном произнес Андрей. — Стекло оказалось рядом с рукой в неудачный момент.

Доктор покачал головой, посмотрел на его руку, на меня.

— Заживает хорошо. Если все пойдет так же, через несколько дней можно будет снять повязку. — Он взялся за бинт. Андрей отдернул руку.

— Степан!

— Я не рекомендовал бы вам мочить ваши раны, — сказал Григорий Иванович.

— Не собираюсь, — отмахнулся Андрей. Повернулся к Степану. — Принеси свежий бинт.

Доктор посмотрел на смотанную полосу ткани без единого пятнышка, покачал головой с видом «чем бы дитя ни тешилось», но промолчал. Дождавшись свежего бинта, наложил повязку. Получалось у него ловко, куда ловчее, чем у некоторых моих коллег — бывших коллег, привыкших полагаться на медсестер.

Григорий Иванович закончил перевязку.

— Постарайтесь в ближайшие дни не пользоваться рукой.

— Постараюсь.

Андрей мотнул головой в сторону Степана. Тот понятливо испарился.

Григорий Иванович одернул манжеты, надел сюртук. Внесли чай — как раз вовремя. Я на правах хозяйки разлила его, тоже взялась за чашку.

— Кстати, Григорий Иванович, вам так и не попался подходящий перелом? — полюбопытствовал Андрей.

— Пока нет. Жители Светлоярска бережно относятся к своим конечностям. И, признаться, я не настолько предан науке, чтобы желать кому-нибудь что-нибудь сломать ради проверки нового способа.

— Пожалуй, здесь я с вами согласен. Генриху Иоганновичу тоже не попался подходящий случай?

— Насколько мне известно — нет.

— Если встретите его, напомните, что очередной «Друг здравия» лежит у меня.

Название это помнила даже прежняя Анна. Как и то, что медицинский департамент Министерства внутренних дел рассылал по губерниям предписания приглашать врачей подписываться на «Друга здравия». Разумеется, именно приглашать, но чрезвычайно настойчиво. Государство вообще умело очень вежливо предлагать то, от чего лучше не отказываться.

Генрих Иоганнович получал пятьсот рублей в год. И где-то между квартирой, сюртуком, сапогами, едой и прочими необязательными излишествами ему полагалось изыскать деньги еще и на профессиональную литературу.

Я встретилась взглядом с Андреем и приподняла бровь. Он ответил едва заметным пожатием плеч.

Значит, городской врач исправно выписывает рекомендованную начальством газету. Только из-за удивительно устойчивой ошибки в адресе газета приходит губернатору.

— Надеюсь, этот номер будет полезен Генриху Иоганновичу, — сказал Андрей доктору. — Мне он показался крайне интересным.

А губернатор, разумеется, просматривает газету, потому что этот человек будет читать и конфетные фантики, если ничего более подходящего не найдется.

Или не только поэтому.

— Вы всегда интересовались медициной сильнее, чем большинство людей вашего круга, — заметил Григорий Иванович.

— Не только медициной, естественными науками вообще. На то я и инженер.

Почему-то мне тут же вспомнилось бессмертное: «Узкий специалист подобен флюсу — полнота его одностороння». Кажется, на Андрея это правило не распространялось.

— Однако в последнее время вы стали интересоваться и теми ее разделами, которые раньше вас не занимали, — не унимался доктор.

— Вы имеете в виду акушерство и женские болезни? — чересчур спокойно переспросил Андрей.

Я отставила чашку и, извинившись, пересела к окну за вязание. Так было безопаснее.

— Я понимаю причины вашего интереса, — мягко сказал Григорий Иванович. — Анна Викторовна, слава Богу, поправилась. Что же до постигшего вас тогда несчастья… Есть вещи, Андрей Кириллович, которые остается только принять как волю Божию. Возвращаться к ним снова и снова — лишь бередить рану.

Я закрыла глаза, остановив спицы. Заставила себя все же посмотреть на Андрея.

Лицо его не выражало ничего.

— Возможно, — сказал Андрей. — Однако супруга мне дорога.

Петля соскользнула. Я бросилась ее поднимать.

— После болезни, когда я ее… едва не потерял, у меня появились причины интересоваться вещами, на которые я не обращал внимания прежде.

Я подняла взгляд на Григория Ивановича — на него смотреть было легче, чем на Андрея. Как раз вовремя, чтобы заметить промелькнувшее изумление, которое тут же исчезло за светской маской.

Готова поспорить, он, как и я, вспомнил холодную усмешку: «Она сделала выбор, и я готов уважать ее решение… По крайней мере на небесах у нашего ребенка будет мать».

Андрей тоже смотрел на Григория Ивановича. Недолго, с полсекунды.

Потом хмыкнул.

— Обычно я стараюсь не говорить вслух о том, что мне дорого. Дурная примета.

Доктор моргнул.

— Простите?

— Замечали, как крестьянин говорит о хорошем урожае? Непременно «хлеб нынче так себе». Жена красавица — «баба как баба». Детей следует ругать, а на свое здоровье исключительно жаловаться. Чтобы не сглазили.

Доктор рассмеялся.

— Андрей Кириллович, вы инженер, образованный человек, а не суеверный крестьянин.

— После Кавказа и не в такое поверишь.

Я наконец поймала петлю и вернула ее на спицу.

— У нас был поручик, который однажды за ужином начал хвастаться, что пули его не берут. За всю службу ни одной царапины. На следующий день получил пулю в плечо, причем не в бою. После учебной стрельбы один из солдат принял заряженное ружье за пустое и спустил курок.

Григорий Иванович снова рассмеялся.

— И вы сочли это вмешательством провидения?

— Я счел это достаточной причиной больше не хвастаться. — Андрей улыбнулся, будто говоря «сменим тему». — К слову, о Кавказе. Михаил Павлович — помните его, муж прелестной Светланы Сергеевны — третьего дня уехал в Пятигорск. Должно быть, ему было не так просто с нею расстаться.

Я снова потеряла петлю. Прелестной. И ведь не поспоришь — она правда была хорошенькой, несмотря на усталость и отеки.

— Конечно, помню, — кивнул Григорий Иванович. — Вы еще собирались познакомить его с генералом. Удалось вам это?

— Да, они друг другу понравились, и я рад этому. Михаил Павлович толковый человек. Я чувствую некоторую ответственность перед ним за благополучие его супруги, которую он вынужден был оставить в таком положении.

Кажется, я погорячилась, решив, что со спицами будет безопаснее. Два длинных острых предмета в руках.

— Полагаю, Софья Андреевна прекрасно позаботится о своей племяннице, — сказал доктор.

— Разумеется. Собственно, я вспомнил о ней, когда мне попалась заметка в последнем номере «Друга здравия». Вы уже успели его прочитать?

— Не нашел времени. Что вас так заинтересовало?

— Пересказ французской работы. Автор, кажется, Бло. О том, что у беременных женщин с водянкой часто находят белок в моче. — Андрей чуть помолчал. — Удивительно, как стремительно все меняется. Я не так уж стар, но только на моей памяти мир изменился чудовищно. Поезда связали города, известия стали передавать по проволоке быстрее почты. Теперь говорят, что все мы состоим из клеток, в выделениях ищут белок, а еще я читал про эфир и хлороформ. В госпитале на Кавказе многие мои товарищи полжизни бы отдали за возможность не почувствовать операцию.

— Понимаю, — кивнул Григорий Иванович. — Все меняется так быстро, что и медицинские и инженерные справочники, кажется, скоро будут перепечатывать ежегодно. Но Бло — если вы правильно запомнили его фамилию — не первый. Я загляну в «Друг», когда буду дома. Однако о белке в моче у беременных писал еще Левер в сорок…

Он не договорил. Взгляд остекленел, устремившись в пространство.

— Пожалуй, проверить нетрудно, — отмер он наконец.

Я медленно подняла глаза на Андрея. Прелестная жена, значит. Кавказские суеверия. «Друг здравия».

Вот ведь зараза!

Андрей взялся за чашечку правой рукой, поморщился. Григорий Иванович заметил этот жест.

— Я же просил вас не нагружать руку!

— Помилуйте, разве это нагрузка — почти пустая чашка.

— В вашей ситуации — да. Если боль усилится, появится жар или припухлость снова начнет расти — пошлите за мной. Но пока все идет благополучно.

— Благодарю вас, Григорий Иванович.

Мужчины перебросились еще несколькими вежливыми фразами, и доктор наконец откланялся.

Дверь закрылась.

— Ты… — начала я, сама еще не зная толком, что хочу сказать.

Ты сам это придумал? Ты манипулятор? Ты был неподражаем?

Договорить я не успела. С лица Андрея сползла светская любезность, и я разом забыла все слова.

— Если бы ты была на его месте, ты бы поверила? — спросил он.

И мне уже не нужно было переспрашивать, во что именно поверила бы.

Если бы я была на его месте. Но я никогда не была на его месте, в том и дело! Я росла под плакатами о микробах и с призывами мыть руки перед едой. Я знала, что такое инфекция. И я не могла просто стереть это знание из головы и посмотреть, как она воспримет его в зрелом возрасте с нуля.

Здесь до работ Пастера оставалось еще лет десять.

— Анна? — переспросил Андрей, когда молчание затянулось.

— Я не знаю.

Он молча склонился к моей руке, прежде чем выйти.