Глава 26

К Сумскому я приехала с одним исписанным листом и полным сумбуром в голове. Он принял меня в том же кабинете за лавкой, что и в прошлый раз.

— Полагаю, у вас появились подробности относительно ярмарки.

— Появились, — мрачно подтвердила я. — Чувствую себя Наполеоном.

Он хмыкнул себе под нос, и я пояснила:

— Это же он говорил: «Главное — ввязаться в бой, а там будет видно».

Ввязаться-то я ввязалась, но видно пока было не очень.

— Только как бы не получилось Ватерлоо.

— Что ж, если вы Наполеон, постараемся устроить вам Маренго. Рассказывайте.

Я начала рассказывать. Как из зала и охраны вышла лотерея, как к этому подцепились спектакль, светописный кабинет и как я внезапно обнаружила, что пост — не лучшее время для театральных представлений. А также про буфет, гардероб и свечи.

Павел Егорович слушал внимательно, время от времени что-то записывая.

— Что именно вас затрудняет? — спросил он, когда я иссякла.

— Правду говоря — все. Все по отдельности выглядит вполне разумно и подъемно. Но вместе… Выручка за билеты. Выручка за спектакль. Несколько десятков торговых столов, каждый тоже со своей выручкой — и дамы вряд ли захотят стоять в очереди, чтобы сдать деньги. Расходы на лотерею. Расходы на свечи, уборку и возможные повреждения. Расходы на печать билетов. Сборник — к слову, его тоже придется кому-нибудь продавать. Да, еще расходы на спектакль. И в сам день ярмарки обязательно что-нибудь пойдет не так, что потребует дополнительных расходов. Да я даже не знаю, сколько стульев поставить в зрительном зале!

— По-моему, вы пытаетесь решить две разные задачи одновременно. Как будет работать ярмарка и как считать деньги. Начнем с денег. Для начала нужно понять, откуда они приходят и у кого будут находиться до того, как попадут в кассу комитета.

Я задумалась.

— Деньги от билетов на ярмарку — сразу наши. От билетов на спектакль тоже. За столами каждый торгует сам и держит выручку у себя, пока не сдаст вам. Вересаева ведет расчеты сама, а потом передает комитету десятую часть.

Сумской взял еще один лист.

— Билеты на ярмарку будут номерными?

— Само собой. Они же лотерейные.

— Кто их продает заранее?

— Предводитель дворянства, дамы комитета. Вероятно, вы: у меня нет связей среди купцов. Все, что останется, будет продаваться непосредственно перед ярмаркой чистой публике.

— Тогда весь тираж прежде всего должен поступить ко мне. Я выдаю определенное количество билетов каждому, записываю номера — да, и тех билетов, что оставлю себе, тоже. Накануне ярмарки получаю деньги за уже проданные билеты, после ярмарки — за те, что продадутся потом, и возвращаю себе те билеты, что остались непроданными.

— Выдаете под роспись, разумеется?

— Разумеется.

— Страшно подумать, сколько бумаги мы изведем.

— Она выйдет дешевле, чем суммы, которые можно потерять без бумаги. Билеты на спектакль, насколько я понимаю, у входа продавать не будут?

— Их будут распространять только среди дворян.

— Значит, вы заранее будете знать, сколько мест понадобится в зале.

Точно.

— Спасибо. Одной проблемой меньше.

— Для того вы ко мне и обратились, Анна Викторовна, — улыбнулся он. — Теперь столы. Выручку будут принимать сами участники, и это прекрасно.

Я моргнула. Мне наличие нескольких десятков самостоятельных касс прекрасным не казалось.

— Почему?

— Потому что комитету не требуется отвечать за чужие деньги, пока идет торговля. Нужно только принять выручку.

— К концу дня у вас под дверью выстроится очередь из нескольких десятков человек.

— Не выстроится. Мы сами обойдем столы.

Ну конечно. Самое очевидное решение лежало на поверхности.

— И, полагаю, не один раз, — продолжал Сумской. — Охрана охраной, но если торговля пойдет хорошо, незачем копить крупные суммы в каждом киоске. Посмотрим по ситуации, но сейчас полагаю, минимум первый сбор после полудня, второй — ближе к окончанию ярмарки. Остаток соберем при закрытии.

— И каждый раз расписка.

— Непременно.

Он сделал еще несколько пометок.

— Деньги считаются при том, кто их передает. Тогда разногласий после не возникнет.

— А если дама решит, что считать деньги при ней неприлично?

— Значит, придется объяснить, что куда неприличнее будет обнаружить недостачу.

Я хмыкнула. Да, Сумской определенно был правильным человеком для этой работы.

— Хорошо. Что с непроданным товаром?

— А это уже не денежный вопрос.

Значит, к нему пока не лезем. Поняла.

— Госпожа Вересаева передает десятину по окончании ярмарки?

— Да.

— По собственному расчету?

— Разумеется. Мы не можем позволить себе оскорбить дворянку проверкой ее счетов.

— Согласен, — кивнул он. — Но можно предложить ей помощь в расчетах к концу дня.

— Так и поступим.

Он записал себе.

— Сборник. Комитет возмещает типографии стоимость бумаги и краски, это я помню. Насколько я понимаю, это будет сделано до начала работы. Значит, выручка от продажи сборника — наша. Стол поставим ближе к входу, а вы постарайтесь найти прелестную даму, которая будет с улыбкой предлагать его посетителям.

— Сборник предназначен для женщин. Так что лучше бы его продавал какой-нибудь интересный кавалер. Или милый юноша.

Сумской хмыкнул.

— Пожалуй, вы правы. Значит, кавалер. Желательно такой, которому трудно отказать. — Он задумчиво посмотрел на меня.

— Даже не думайте, — фыркнула я. — Губернатор не согласится.

Он рассмеялся.

— Вы же еще не спрашивали. Впрочем, я шучу. Среди купеческих сыновей наверняка найдется достаточно приятный молодой человек.

Мы продолжили обсуждать.

Иногда Павел Егорович предлагал решение, которое идеально выглядело на бумаге, но совершенно не учитывало, что пятьсот человек не станут чинно двигаться по залу в назначенном порядке. Иногда я выдавала замечательную организационную идею и через минуту обнаруживала, что не представляю, как потом свести по ней хотя бы рубль с рублем.

Постепенно листы перед Сумским множились, а сумбур в моей голове, наоборот, уменьшался.

С расходами оказалось даже легче. Те, что можно было предвидеть, утверждали заранее. На непредвиденные Сумской предложил выделить небольшую сумму и установить предел, выше которого без решения хотя бы нескольких членов комитета деньги не выдавались.

— Во время ярмарки комитет не соберешь, — заметила я.

— Всего комитета и не требуется. Вы, я и еще одна из дам.

— Почему непременно я?

Он посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Потому что ярмарку устраиваете вы.

Логично. Хотя я уже начинала подозревать, что к тридцатому апреля буду мечтать только об одном: найти тихий угол, забиться туда и сделать вид, что никакой ярмарки никогда не существовало.

Когда Павел Егорович наконец отложил перо, чай успел не только остыть, но и приобрести тот мерзкий привкус, который бывает у заварки, простоявшей слишком долго.

— Кажется, теперь я хотя бы уверена, что ярмарка пройдет с каким-то результатом.

— С «каким-то» результатом она пройдет в любом случае. Однако «какой-то» не удовлетворит ни меня, ни вас.

— Умеете вы утешать, — хихикнула я.

— Я казначей, а не духовник.

Он позвал служанку и попросил принести еще чая. Я решила, что момент как раз подходящий.

— Еще вот это. — Я достала из принесенной с собой корзины сверток. — Я думала ее тоже выставить на ярмарке, но у меня вряд ли найдется время торчать за столом и старательно продавать. Может быть, предложить кому-нибудь из купцов добавить ее к своим товарам?

Я встряхнула шаль, расправляя ее.

Сумской замер.

— Вы позволите?

— Конечно.

Он встал и очень осторожно взял шаль у меня из рук. Разложил на свободном краю стола, потом поднял за два угла к свету.

Светлый пух почти растворялся на фоне окна. Сквозь ажур отчетливо просвечивали переплеты рам. Полтора метра по каждой стороне, зубцы по краю, широкая кайма, узорный центр.

Хотя ничего особенного я, по правде говоря, не сделала. Все эти «косорядки», «глухотинки», «мышиные» и «кошачьи следы» по отдельности были не так уж и сложны — просто удачно собралось.

— Козий пух, — сказал Сумской.

— Он самый.

— Вы сами ее связали?

— Сама, — пожала плечами я. — Даме не подобает праздность, а вязать мне нравится больше, чем подрубать кухонные полотенца.

Он подозрительно посмотрел на меня.

— Что с ней не так? — забеспокоилась я. — Слишком просто?

— Все так. Если бы мне довелось выставлять такую шаль в лавке на продажу, я бы начал не менее чем с пятидесяти рублей.

— Сколько?

— За вещь такого размера и качества — не меньше пятидесяти, — повторил он.

Десять бутылок французского коньяка. Больше месячного жалованья городского врача. За шаль, которую я вязала между разговорами, просто чтобы не сидеть в гостиной сложа руки. Ну да, работы было много, но скорее кропотливой, чем по-настоящему сложной. И мне в любом случае необходимо было занимать руки, особенно когда голова уже начинала гудеть от мыслей.

— Причем необычной работы, — продолжал Сумской.

Надеюсь, это был комплимент.

— Пятьдесят рублей — это очень неплохо, — сказала я.

— Думаю, мы можем выручить больше, если продать ее с торгов.

— Аукцион? — удивилась я. — Вы уверены? Кто будет за нее торговаться?

— За вещь необычной работы? Связанную собственноручно супругой губернатора? Переданную для того чтобы заработать пожертвование сиротскому приюту? И вы еще спрашиваете, кто будет торговаться?

В таком ракурсе я об этом не думала.

— Мы начнем с пятидесяти рублей. А сколько она будет стоить через пять минут торгов — я сказать не берусь.

— Кажется, мне стоит связать еще одну, — хмыкнула я.

— После ярмарки — сколько угодно. До нее не советую.

— Почему?

— Потому что сейчас это единственная такая шаль. Вторая превратит ее из диковинки в товар.

Я рассмеялась и стала складывать ее обратно в корзину.

— Вы успели поговорить с купцами?

— С некоторыми. Пока дата не была определена окончательно, я не видел смысла обходить всех. Но предварительное согласие получил. Будут бакалея, сласти, галантерейный товар.

— Отказывались многие?

Павел Егорович поднял на меня глаза. Я спохватилась.

— Простите. Не отвечайте. Значит, к согласившимся можно будет вернуться теперь, когда есть дата.

— Завтра же начну, — кивнул он. Достал еще один лист — в этот раз исписанный. — Иван Петрович Ширяев также изъявил желание участвовать.

— Ширяев?

— Да.

Надо же. Я почему-то была уверена, что после истории с приглашениями Иван Петрович скорее добровольно пожертвует деньги на памятник моей бестактности, чем принесет товар на устроенную мною ярмарку.

Хотя почему, собственно?

Дворянское собрание, половина губернского общества, возможность показать товар людям, которых в свою лавку он не всегда заманит. И заодно предстать перед теми же людьми щедрым благотворителем, готовым забыть любые мелкие недоразумения ради сирот.

Я бы на его месте тоже пришла.

— Он уже сказал, что именно собирается выставить?

— Нет. Только подтвердил, что готов участвовать после объявления окончательных условий.

— Что ж. Будем рады.

Кажется, получилось достаточно убедительно.

Оставались сущие пустяки: найти десятки столов, расставить их так, чтобы люди не передавили друг друга, договориться со всеми участниками. Протащить сборник через цензуру и напечатать его. Продать пятьсот билетов. Не потерять при этом ни одного ребенка, рубля, ни собственного рассудка.

И спектакль. Еще спектакль.

Но теперь хотя бы деньги перестали казаться стихийным бедствием.

— Павел Егорович, благодарю вас.

Он поднялся вслед за мной.

— Для того вы и пригласили меня в казначеи.

— Вообще-то я приглашала вас следить, чтобы деньги не расползлись в неизвестных направлениях.

— Это тоже.

Я взяла корзину. Сумской покосился на нее.

— Только шаль не помни́те.

— Она переживет дорогу.

— После сегодняшнего разговора я отношусь к ней как к части капитала комитета. — Он улыбнулся. — Как приятно, когда дама не любит сидеть без дела.