Глава 27

Пакет от Ольги мне принесли после завтрака. Внутри бумажного свертка лежала перевязанная бечевой рукопись и короткая записка, в которой после всех подобающих расшаркиваний сообщалось: «Дмитрий Александрович одобрил. Можно передавать цензору».

Я устроилась у окна, распустила бечеву и начала читать.

Узнаваемого в сказке остались только девочка, дорога, вымощенная желтым кирпичом, Страшила, Железный Дровосек и лев. Изумрудный город превратился в Зеленый сад, Гудвин остался мудрым, но перестал быть правителем, и девочке он помог вернуться домой без дополнительных заданий.

Все остальное Ольга со Строгановым вычистили с усердием хирургов, удаляющих опухоль вместе с приличным краем здоровой ткани.

Никаких страстей с убийствами злых колдуний — ни домиком, ни ведром воды. Исчезла буря, подхватившая домик и унесшая неведомо куда — видимо, чтобы не вводить в сюжет сверхъестественные силы. Девочка просто попала в чужую страну после несчастного случая. Никаких, упаси господи, разоблачений правителя. Опасности тоже стали такими, чтобы дети могли испугаться ровно настолько, насколько полагается на детском представлении, а их матери не начали хвататься за сердце.

Я представила себе, как Ольга мысленно возмущается: «Но так же теряется половина смысла!», а потом смиряется, осознав, что речь идет не о героической борьбе за канон Волкова, а о спектакле на благотворительной ярмарке. И, что самое главное, здесь не будет никого, кто мог бы закричать: «В книге все было не так!»

Полный простор для творческой трактовки.

То, что получилось в итоге, было… милым. Примерно таким же милым, как детский утренник, где никто не ждет, что Волк съест Красную Шапочку по-настоящему, с кишками и расчлененкой. Зато герои находили друг друга, помогали друг другу, в конце концов добирались до Зеленого сада и обнаруживали, что ум, сердце и смелость были у них с самого начала.

Ивану Мартыновичу придется очень постараться, чтобы обнаружить там государственный переворот и насмешку над властями.

Однако для него Ольга оставила несколько мест. Одно выражение звучало чересчур вольно, еще пара — просто неудачно. Жаль, не спросить, как она объяснила их Строганову.

Я сложила листы в пустую папку и достала еще одну — со сборником, который лежал и ждал своего часа, чтобы мне не бегать два раза к губернатору. Даже если губернатор живет со мной под одной крышей.

Особенно потому, что он живет со мной под одной крышей — должен же хоть дома человек иметь право нормально отдохнуть.

За последние дни я переписала набело свои статьи. Градова прислала рисунки, удобные для печати и понятные. Как правильно держать младенца. Как сменить простыни под лежачим, если некому его переложить. Как сделать маленькие подушечки и валики и как устроить с ними больного, чтобы костные выступы не давили на кожу, образовывая пролежни. Как мыть руки — надеюсь Григорию Ивановичу эта статья не попадется. Конечно, в ней не было ничего революционного, кроме самой идеи, что мыть их нужно не только после посещения отхожих мест или когда руки очевидно грязные.

Мои статьи составляли большую часть сборника: чистота в доме, уход за больными, питание детей, вода, проветривание, несколько совсем простых советов для матерей. Ничего такого, за что можно было бы отправиться в крепость. Надеюсь.

Еще там были рассуждения матушки Покровской (с благословения супруга, разумеется) о воспитании детей в христианском духе. Безукоризненно благонадежные, прослезиться впору.

Софья Андреевна писала о помощи нуждающимся семьям — разумно и без сантиментов. Не всякая помощь полезна; прежде чем раздавать деньги и старые платья, неплохо узнать, что действительно требуется. Иногда семье нужнее холст, иногда дрова, иногда работа, а иногда — чтобы ей просто не мешали выбраться из беды самой.

Арсеньева подошла к делу с другой стороны. Ее статья называлась «О ведении домашних расходов молодой хозяйкой».

Я перечитала первый абзац и усмехнулась. Формально Елизавета Михайловна объясняла, почему девушке перед замужеством полезно знать цену муке, свечам, ткани и дровам, уметь прочесть счет и хотя бы приблизительно представлять доход собственного дома.

Неформально статья сводилась к простому вопросу: если барышню восемнадцать лет учили играть гаммы, танцевать и вышивать розочки, почему после венчания все ожидают, что она внезапно научится управлять хозяйством на несколько десятков человек?

Разумеется, сформулировано это было куда аккуратнее.

Хороший сборник получался. Полезный. Приличный. Безопасный.

Пожалуй, даже слишком безопасный.

Ольгу я сама предупреждала: цензору желательно оставить что-нибудь, что он сможет вычеркнуть, не отправляя всю рукопись в Казань и не теряя ощущения собственной служебной значимости.

Судя по тексту, она совет услышала и смогла донести до Строганова.

А я?

Я снова пролистала оглавление. Воспитание. Хозяйство. Милосердие. Чистота. Уход за детьми. Иван Мартынович прочтет, поставит разрешение и уйдет домой с мучительным ощущением, что день прожит напрасно.

Нехорошо.

Я перебралась за стол, взяла чистый лист.

Политика отпадала сразу. Государственное устройство — тем более. Философию оставим людям, которым нравится ездить в Казань по служебной необходимости.

Женское образование? Я написала два слова, посмотрела на них и зачеркнула. Нет. Чего доброго, решат, что я призываю к свержению существующего миропорядка. Чего удумала — заявить, что женщина может иметь мозги.

Нужно было что-нибудь совершенно безобидное по существу и достаточно сомнительное исключительно с точки зрения приличий.

Я покрутила перо между пальцами. Хмыкнула. Вскоре наверху чистого листа появилось: «О некоторых сведениях, необходимых девице перед вступлением в брак».

Я полюбовалась заголовком. Вот теперь Ивану Мартыновичу будет чем заняться.

Первые несколько абзацев дались легко. Девочкам нужно заранее объяснять изменения, которые происходят с их телом по мере взросления. И кроме матери делать это некому. Не ждать, пока девочка однажды обнаружит кровь на белье и решит, что смертельно больна. Не пугать болезнями, наказанием Господним или чем там еще пугали девочек, чтобы они задавали поменьше вопросов.

Я перечитала написанное и поняла, что слово «менструация» хорошо для статьи в профильном журнале, но благовоспитанная дама или не поймет, или поймет слишком хорошо и свалится в обморок. Пришлось заменить на «месячные очищения».

Перо снова заскрипело по бумаге.

Не считать болезнью. Не укладывать здоровую девушку в кровать только по факту физиологии — конечно, если нет болей. Избегать переохлаждения. Не звать доктора с кровопусканиями за несколько дней до ожидаемого чересчур обильного кровотечения — и тем более кровопускание не вылечит задержку.

Подумав, последнее я вычеркнула. В конце концов, здесь не место для полемики с официальной медициной этого времени.

Я еще раз перечитала статью. В нормальном мире ее следовало бы назвать «Что мать обязана рассказать дочери лет в одиннадцать». Здесь девушки созревали куда дольше — иной раз в шестнадцать, а крестьянки и позднее: сказывались недоедание и тяжелая работа.

Интересно, к этому моменту Иван Мартынович потеряет способность краснеть?

Через час статья занимала четыре листа и выглядела на удивление пристойно. Ни одного слова, которое нельзя произнести при девице. Ни одной мысли, которая могла бы повредить девице хоть чем-нибудь, кроме убеждения, что ее тело принадлежит не исключительно врачам, мужу и Господу Богу, но в некоторой степени еще и ей самой.

Я посыпала последние строки песком, подождала, стряхнула его и вложила статью в папку. Теперь сборник был готов окончательно. Оставалось только еще раз проверить порядок листов, прикрепить рисунки Градовой к соответствующим статьям и перевязать папку тесемкой.

Вот теперь можно отдавать. И раз уж я решила не беспокоить губернатора лишний раз служебными делами во внеслужебное время, разумнее побеспокоить его там, где он для этого и сидит.

— Марфа, вели закладывать. Поеду в присутствие.

— К барину?

— К турецкому султану, — фыркнула я.

Интересно, большая ли очередь на прием к губернатору? Я положила папку в корзинку со свеженачатой шалью. Пригодится.

В присутствии я до сих пор не бывала. Снаружи видела, конечно — далеко не такое огромное и пафосное, как Дворянское собрание. Внутри — начавшие облупляться стены, тусклый свет, едва проникающий через давно не мытые окна, запах мокрой шерсти и сапожной ваксы.

При моем появлении швейцар вытянулся. Молодой чиновник за конторкой вскочил так резко, что опрокинул чернильницу, чудом поймал ее и покраснел.

— Милостивая государыня Анна Викторовна! Изволите к его превосходительству?

— Изволю. Андрей Кириллович принимает?

— Я доложу.

— Не стоит, я подожду.

Молодой человек посмотрел на меня так, словно я собиралась ждать на тридцатиградусном морозе.

— Его превосходительство, несомненно…

— Несомненно примет меня, когда освободится. Я никуда не тороплюсь.

— Но…

— Молодой человек… — Я улыбнулась. — Если вы сейчас побежите докладывать, Андрей Кириллович бросит просителя, которого уже принимает, выйдет выяснять, что случилось, и обнаружит, что ничего не случилось. Мне придется объяснять, зачем я устроила переполох. Вам — тоже. Вам это надо?

Он подумал.

— Никак нет.

— Вот и мне нет.

В приемной вдоль стены стояли две скамьи — все были заняты.

Пожилой мужчина в потертом мундире держал на коленях сложенное прошение. Рядом сидела женщина в темной шали, прижимая к груди сверток бумаг. Купец у окна нервно перебирал четки. Еще двое мужчин стояли у стены. Все они, разумеется, уставились на меня.

Молодой человек немедля раздобыл где-то стул. Стоять из принципа я не стала, переставила стул ближе к стене, пристроила корзину на колени и достала вязание.

Наконец пожилой мужчина в мундире перестал на меня смотреть и снова уткнулся в свое прошение. Купец отвернулся к окну. Женщина в шали продолжала разглядывать мои спицы с таким интересом, будто хотела попросить нарисовать узор, но не решалась.

За дверью губернаторского кабинета приглушенно звучали голоса. Я прислушалась: любопытно все-таки, но толком ничего не расслышала. Значит, можно и повязать. Торопиться сегодня было совершенно некуда.

Дверь кабинета открылась, и оттуда вышел высокий сухой мужчина лет пятидесяти. Поклонился кому-то внутри, осторожно прикрыл дверь. Посмотрел на меня — лицо изумленно вытянулось. Есть все же свои неудобства в известности: таращатся все, как в зоопарке. Почему-то вспомнилось, как к нам в академию приезжал известный политик и все жаждали с ним сфотографироваться. Хорошо хоть, здесь до такого еще далеко.

Женщина в темной шали вскочила, едва не выронив бумаги. Торопливо перекрестилась, шагая к двери. Зачем-то обернулась и посмотрела на меня.

— Бог вам в помощь, — сказала я.

Женщина благодарно кивнула и исчезла в кабинете. Пожилой мужчина в мундире проводил ее взглядом, вздохнул и переложил прошение с одного колена на другое. Я провязала еще один зубец каймы, с которой начиналась любая шаль.

— Пуховая? — негромко спросил кто-то.

Я подняла голову. Купец у окна смотрел на шаль.

— Пуховая.

— Хорошая работа будет.

— Надеюсь.

Он кивнул со знанием дела и снова отвернулся.

Через несколько минут женщина вышла. Глаза у нее покраснели, но бумаги она теперь держала спокойно. Следом за ней вышел незнакомый мне чиновник.

— Его превосходительство велел проводить просительницу к Михаилу Андреевичу, — сказал он молодому человеку за конторкой.

В следующий миг он увидел меня. Подобрал отвисшую челюсть. Я приветливо улыбнулась и продолжала вязать.

— Милостивая государыня Анна Викторовна, вы… здесь?

Нет, это не я, это галлюцинация. Впрочем, вслух я этого не сказала.

— Давно? Почему не… — накинулся он на молодого человека, но я его перебила:

— Я велела обо мне не докладывать. Его превосходительство занят, а я вполне способна подождать своей очереди.

На лице чиновника появилось выражение человека, которому только что вручили служебную задачу, не предусмотренную ни одним циркуляром. Он перевел взгляд на молодого человека.

— Стало быть, вы…

— Выполнил мою просьбу, — закончила я за него

Молодой человек заметно выдохнул.

— Но его превосходительство…

— Занят.

— Разумеется. Однако…

Он посмотрел на закрытую дверь, потом опять на меня. Кажется, наличие супруги губернатора в общей приемной нарушало какое-то неписаное правило куда сильнее, чем если бы я приехала сюда с духовым оркестром.

— Вам ведь нужно вернуться к Андрею Кирилловичу? — подсказала я.

— Так точно.

— Вот и возвращайтесь. Только не прерывайте его работу ради меня.

Чиновник поклонился.

— Следующий.

Пожилой мужчина в потертом мундире быстро поднялся. Расправил плечи, разгладил ладонью прошение и шагнул к кабинету.

Мы остались впятером. Я снова взялась за спицы. Надеюсь, тот чиновник, что скрылся в кабинете, не начнет с сообщения о том, что в приемной обнаружена губернаторша. Занятно, в прежнем мире я не упустила бы возможности пройти без очереди. В этом даже ожидание казалось интересным. А может, это оттого что пока я сидела здесь, можно было никуда не торопиться и не работать.

За дверью говорили негромко. Иногда голос пожилого мужчины становился чуть быстрее, потом замолкал, и несколько секунд не было слышно ничего. Наконец дверь открылась, проситель вышел, поклонился мне и направился к выходу. Следом показался все тот же чиновник.

— Милостивая государыня Анна Викторовна, его превосходительство просит вас войти.

Ну вот. Все-таки доложил.

Я посмотрела на оставшихся просителей. Можно было начать объяснять, что вообще-то я пришла позже и совершенно не возражаю подождать. И окончательно превратить обычный приемный день в представление с губернаторшей в главной роли. Я убрала спицы в корзинку и поднялась.

— Благодарю.

Андрей стоял у письменного стола. Перед ним лежала раскрытая папка, рядом — несколько исписанных листов. Правая рука по-прежнему была перевязана.

Я дождалась, пока за мной закроется дверь.

Андрей посмотрел на корзинку в моих руках, потом на меня.

— Что случилось?

— Ничего.

Брови медленно поползли вверх.

— Ничего?

— Совершенно. Я привезла тебе две рукописи.

Я достала папки и положила их на свободный край стола.

— Пьеса Ольги. Строганов одобрил. И сборник. Ты хотел прочитать обе рукописи до цензора.

Андрей перевел взгляд на папки.

— И ради этого ты сидела в приемной?

— А что мне нужно было делать? Вломиться к губернатору без объявления войны? В смысле, без очереди?

— Обычно ты так и поступаешь.

— Дома. Дома ты мой муж. Здесь — работаешь.

— Я и дома иногда работаю.

— Поэтому я и решила привезти рукописи сюда. Чтобы ты меньше работал дома.

Он хмыкнул и раскрыл папку с пьесой. Пролистнул.

— Ольга Георгиевна пишет, что Дмитрий Александрович одобрил представленный вариант. Возможно, это сэкономит тебе время.

— Если бы мне написал это сам Дмитрий Александрович — возможно. А так я все же проверю.

Я решила не возмущаться. В конце концов, с гувернанткой он не знаком и верить ей на слово не обязан.

Андрей отложил папку и начал так же бегло просматривать другую.

— Здесь весь сборник?

— Весь, — кивнула я. — Надеюсь, ты не собираешься читать его прямо сейчас. Там люди ждут. — Я мотнула головой в сторону двери.

— Я знаю.

В его голосе мне почудилось что-то странное.

— Что-то не так?

— Просто не в каждый приемный день мне сообщают, что моя супруга уже четверть часа сидит в общей приемной и вяжет.

— И что в этом страшного?

— Полагаю, к вечеру об этом будет знать половина города. Боюсь даже представить, какой вывод из этого сделает вторая половина.

— Вероятно, что губернаторша, хоть и переменилась после болезни, по-прежнему остается эксцентричной особой, — пожала плечами я.

— Что правда, то… — Он осекся. Поднял на меня взгляд. — «О некоторых сведениях, необходимых девице перед вступлением в брак». Что это?

— Это для Ивана Мартыновича.

— Прости?

— Ему же нужно что-нибудь вычеркнуть.

Андрей начал читать. Я наблюдала за тем, как на его щеках расцветают красные пятна.

— Ты не могла бы выбрать более… приличную тему? — сказал он наконец.

— Женское здоровье — вполне приличная тема.

Он обреченно покачал головой.

— Иногда ты невыносима.

— Если эта тема настолько неприлична, Иван Мартынович запретит статью, и дело с концом. Отдельной поездки в Казань она не заслуживает. Если он решит ее пропустить, значит, статья вполне прилична, а я считаю ее еще и полезной. И так и этак все останутся довольны.

— И ты? Даже если ее вычеркнут — а в этом я почти уверен?

— Разумеется. Хотя бы тем, что цензор будет не так пристально вглядываться в остальные статьи.

— На это я бы не рассчитывал.

— В любом случае остальное все исключительно добропорядочно. Сам убедишься, когда у тебя будет время.

— Непременно, — хмыкнул он. — Постараюсь вернуть обе рукописи завтра.

— Даже не думай.

Он приподнял бровь.

— Не так давно ты просил меня поспать до обеда. Теперь я прошу тебя не работать ночью.

— Я подумаю.

— Написать официальное прошение?

Андрей рассмеялся.

— Не стоит. Ступай. И в следующий раз, если тебе захочется посидеть в моей приемной, лучше предупреждай заранее. Я высвобожу час-другой, чтобы не смущать общество.

— Непременно.