Глава 29

Я помедлила на пороге гостиной. Нет, конечно, иногда к обеду являлось — разумеется, без приглашения — куда больше людей, но в пятницу Великого поста я не ожидала обнаружить такое столпотворение.

Андрей стоял у камина, и первым, что мне бросилось в глаза, была рука без повязки. Подживающие порезы выглядели уже вполне прилично, чтобы не пугать собравшихся дам, парочка самых глубоких все же прикрыта полосками шелка, которые удерживал то ли рыбий клей, то ли коллодий.

Вокруг хозяина дома собрались мужчины. Оболенцев — давненько его не было на наших обедах. Генрих Иоганнович, заметно смущающийся общества, в котором оказался: его залатанный на локтях сюртук выделялся среди мундиров. Видимо, заехал за «Другом здравия», и Андрей попросил его остаться на обед. Вранов о чем-то беседовал с ним, то и дело косясь на цветник, расцветший посреди гостиной.

С дивана мне улыбнулась Варвара Лерхен. Рядом с ней цербером устроилась Арсеньева, по другую руку которой расположилась Лиза Ладынина. Градский, которого общество барышень сегодня очевидно радовало куда больше компании мужчин, что-то негромко сказал, Лиза рассмеялась, стрельнув в него глазками. Ее маменька, сидевшая в кресле неподалеку, неодобрительно поджала губы. Еще в одном кресле расположилась вторая маменька, как же ее… Сабурова, вспомнила я. Екатерина Дмитриевна. И дочка Сонечка. Она сидела на стуле между маменькой и диваном с барышнями и старательно косилась на генерала.

Андрей заметил меня первым. Оборвал фразу на полуслове и улыбнулся, будто в самом деле был рад меня видеть.

— Добрый день, Анна.

— Добрый день.

Я обнаружила, что и сама улыбаюсь как дурочка, хотя виделись мы сегодня за завтраком, как обычно.

Остальные мужчины тут же повернулись ко мне. Генрих Иоганнович поклонился, чуть поспешнее остальных. Вранов и Оболенцев следом. Градский оставил общество барышень и шагнул навстречу, чтобы приветствовать хозяйку дома.

У дивана тоже зашевелились. Старшие дамы ограничились приветствием с места, барышни поднялись.

— Прошу вас, садитесь, — сказала я, отвечая на поклоны.

Варвара садиться не торопилась.

— Анна Викторовна, присядете на мое место?

— Не стоит, — отмахнулась я. — Насиделась в дрожках.

— Я бы не назвала это «насиделась», — заметила Арсеньева. — После четверти часа в дрожках по нашим улицам начинаешь особенно ценить мягкую мебель. На месте его превосходительства, — она покосилась на Андрея, — я бы заменила телесные наказания поездками по городу.

Андрей улыбнулся краем рта.

— Я обдумаю это. Особенно для рецидивистов, раз уж мелкие нарушители сейчас с легкой руки Строганова закреплены за приютом.

— Анна Викторовна, я как раз хотела вас поблагодарить, — сказала Варвара, все еще стоя. — Ваши советы насчет опеки очень помогли. — Она перевела взгляд на Арсеньеву. — А Елизавета Михайловна не оставила господам из опекунского совета возможности ошибиться.

— Я просто помогла им прийти к правильному решению, — невозмутимо сообщила Арсеньева.

— Поздравляю вас обеих.

Арсеньева чуть наклонила голову набок.

— Поздравлять следует Варвару Федоровну. Мне всего лишь поручили следить, чтобы ее интересы никто не нарушал.

— Звучит как угроза тем, кто все же осмелится это сделать, — не удержалась я. Тронула Варвару за руку. — Садитесь, прошу вас. Вы очень удачно выбрали опекуна. У Елизаветы Михайловны острый ум в сочетании с добрым сердцем.

Остальные барышни посмотрели на меня так, будто я заявила, что у аллигатора очень добрые глаза и исключительно миролюбивый нрав.

— Не льстите мне и не смущайте барышень, Анна Викторовна. Всему Светлоярску известно, что сердца у меня нет вовсе. — Улыбнулась Арсеньева.

— Раз все завершилось наилучшим образом, значит и я могу поздравить Варвару Федоровну. — Вранов оставил общество мужчин и подошел к цветнику.

Варвара холодно улыбнулась ему.

— Благодарю вас, Николай Алексеевич. Как любезно, что вы вспомнили обо мне.

— Я о вас не забывал.

Градский нахмурился, но тут же лицо его разгладилось. Ладынина-старшая перестала следить за дочерью и посмотрела на Вранова. Сабурова едва заметно выпрямилась в кресле, и дочь, пользуясь моментом, уставилась на генерала совершенно открыто — и с явным восхищением.

— Варвара Федоровна, вам, наверное, непросто было держаться на заседании опеки, учитывая ваше недавнее нездоровье, — сказал Градский. — Однако сегодня вы выглядите так, будто заседание пошло вам только на пользу.

Лизанька Ладынина перестала улыбаться.

— Благодарю вас, Дмитрий Сергеевич. — Варвара улыбнулась ему и обернулась к Вранову. — В самом деле, Николай Алексеевич? У меня сложилось впечатление, что у вас очень избирательная память.

— Не будьте слишком строги, Варвара Федоровна, — вмешалась Арсеньева. — Таковы уж мужчины: прекрасно помнят то, что нам кажется неважным, но постоянно забывают объяснить то, что следовало бы объяснить.

Вранов быстро глянул на Арсеньеву. Та встретила этот взгляд с безмятежным выражением лица.

— Николай Алексеевич в самом деле очень занятой человек, — заметил Градский.

— О моем времени можете не беспокоиться, поручик. Благодарю за заботу, но со своими обязанностями я разберусь сам. Если вам недостает собственных, обращайтесь — найдем, — сухо сказал генерал.

Лизанька прикусила губу, и немедленно снова натянула на лицо улыбку.

Я встретилась взглядом с Андреем. Кажется, он откровенно развлекался, наблюдая за происходящим в его гостиной. А вот я, похоже, успела пропустить момент, когда на минном поле переставили флажки.

Еще несколько дней назад Ладынины методично осаждали Вранова, а Сабуровы после недолгих колебаний переключились на Корсакова. Теперь Лиза стреляла глазами в Градского, Сонечка — в генерала, Градский теснил генерала возле Варвары, а сама Варвара смотрела на Николая Алексеевича так, будто собиралась сперва предъявить счет, а потом уже решать, нужен ли ей должник.

Чудесно. Брачный рынок жил своей жизнью и сообщать мне об изменении котировок не собирался.

Господи, нормальные люди. Нормальные человеческие проблемы: кто кому улыбнулся, кто на кого не так посмотрел. И никто не прикидывает в уме недели беременности совершенно чужой женщины и не гадает, обойдется ли.

В дверях столовой появился лакей.

— Кушать подано.

Андрей предложил руку Арсеньевой.

Вранов покосился на Варвару — во взгляде промелькнуло сожаление — и повернулся ко мне.

— Анна Викторовна, позволите?

Ну конечно. Этикет тоже решил внести свою лепту в околоматримониальные разборки. Уголок рта Андрея дрогнул. Зараза, он еще веселится. Я положила пальцы на предплечье генерала. Градский шагнул к барышне Лерхен.

— Варвара Федоровна?

— Благодарю, — сказала она и приняла его руку.

Оболенцев предложил руку Марье Петровне, Генрих Иоганнович — Сабуровой. Лиза с Сонечкой остались предоставлены друг другу и двинулись следом за старшими.

Мы с Андреем заняли противоположные концы стола. По правую руку от него села Арсеньева, Ладынина-старшая — по левую. Я оказалась между генералом и городским доктором.

Рядом с Генрихом Иоганновичем устроилась Варвара, затем Градский и Лиза. Напротив них Сонечке досталось место возле Вранова, дальше сели Оболенцев и Екатерина Дмитриевна Сабурова.

Сонечка, обнаружив себя рядом с генералом, заметно оживилась.

— Николай Алексеевич, правда ли, что вы служили на Кавказе?

— Правда, Софья… — Вранов на миг запнулся, припоминая отчество, и Сабурова-старшая немедленно пришла ему на помощь.

— Николаевна.

— Софья Николаевна, — повторил он и чуть склонил голову, извиняясь. — Несколько лет.

Сонечка посмотрела на него так, будто нескольких лет на Кавказе было вполне достаточно для превращения человека в героя Байрона.

— И вам приходилось бывать в сражениях?

Андрей чересчур поспешно отпил из бокала.

Ну да. Человек, который сам служил на Кавказе, явно представлял себе сражения несколько иначе, чем провинциальная барышня.

— Приходилось.

— Часто?

Андрей снова спрятался за бокалом. Еще пара вопросов в том же духе — и морс придется подливать.

Вранов чуть улыбнулся.

— Реже, чем принято рассказывать после возвращения.

Он посмотрел на другую сторону стола, где Градский что-то сказал Варваре и та улыбнулась.

— А вам случалось быть раненым? — не унималась Сонечка.

— Случалось.

— Серьезно?

— Соня, — негромко одернула дочь Сабурова-старшая.

Барышня зарделась.

— Простите.

— Ничего страшного, — сказал Вранов, бездумно потирая ладонь. — Если человек продолжает служить, значит, рана оказалась недостаточно серьезной.

Арсеньева подняла глаза от тарелки.

— Какая практичная мера тяжести ранения.

Вранов посмотрел на нее.

— Стараюсь пользоваться надежными критериями, Елизавета Михайловна.

— Генрих Иоганнович, — немедленно обратилась Арсеньева к городскому доктору, — как вы полагаете, «продолжает служить» можно считать надежным медицинским критерием?

Генрих Иоганнович замер с вилкой в руке.

— Я бы сказал, что это мера скорее упорства, чем серьезности ранений. Иногда люди продолжают служить тогда, когда следовало бы вернуться домой и забыть об армии.

— Вот видите, Николай Алексеевич, — удовлетворенно сказала Арсеньева. — Наука против вас.

— Значит, придется признать диагноз, — сказал Вранов. — Упорства мне действительно не занимать.

При этих словах он снова посмотрел на Варвару.

Лиза, похоже, решила, что оставлять Градского без присмотра опасно.

— Дмитрий Сергеевич, вы так и не закончили рассказ о вашей лошади.

— В самом деле, — поручик повернулся к ней всем корпусом. — Так на чем я тогда остановился?

Вслушиваться я не стала.

— Как сейчас дети в приюте, Анна Викторовна? — спросил Генрих Иоганнович.

— К счастью, все здоровы.

— Это уже немало. Не стесняйтесь посылать за мной, если что-то случится. Весенние ветры коварны, а когда столько детей находятся вместе, лихорадка может распространиться стремительно… — Он не договорил, обнаружив, что почти все присутствующие дамы либо неодобрительно смотрят на него, либо, наоборот, старательно не смотрят.

За столом не говорят ни о работе, ни о болезнях, а городской врач разом умудрился нарушить оба эти правила. Не удивись он так при виде гипса, я бы, пожалуй, решила, что он тоже не местный.

— Непременно велю посылать за вами, если в приюте случится что-то, с чем я не смогу справиться сама, — мягко улыбнулась я.

— Генрих Иоганнович, не тревожьтесь, — вмешался Андрей. — Анна действительно способна справиться с обычными детскими недомоганиями сама. А если увидит, что ее знаний недостаточно, пошлет за вами без колебаний.

Я подняла на него взгляд, не уверенная, что расслышала все правильно. Он едва заметно улыбнулся.

— Петр Семенович уже имел случай убедиться, что бабушка Анны Викторовны дала внучке весьма разносторонние знания, — сказала Арсеньева.

Оболенцев чуть не подавился, но на этот раз справился самостоятельно.

— И я премного обязан Анне Викторовне за эти познания, — подтвердил он, откашлявшись.

— Моей бабушке, — напомнила я.

— Разумеется, вашей бабушке. Кулебяка сегодня чудная, ваш повар превзошел сам себя.

Разговор перешел на грибы и рецепты постного теста, и даже Арсеньева не смогла найти в нем ничего общественно опасного. Наконец-то.