Глава 4

Строганов на миг сжал челюсти. Тут же на его лицо вернулась светская улыбка.

— Конечно, Анна Викторовна.

Я повернулась к учительнице:

— Клара Павловна, будьте добры, расскажите Дарье Дмитриевне об устройстве ткацкого станка. Едва ли у барышни будет вторая подобная возможность.

Даша дернулась что-то сказать. Ольга Георгиевна тронула ее за плечо, и девочка промолчала.

— Прошу вас, Дмитрий Александрович.

Как и полагается хозяйке, я двинулась первой. Строганов следом.

В груди клокотало. Очень хотелось схватить Строганова за грудки, встряхнуть как следует и заорать в лицо: «Что ты творишь, идиот!» Но губернаторской жене полагалось быть вежливой.

Я пропустила Строганова в кабинет Анфисы Петровны. Смотрительница встретила мой взгляд.

— Сахар забыла, — всплеснула она руками. — Прошу прощения, я сейчас…

Закрылась дверь. Строганов развернулся ко мне. Конечно же, он понимал, что смотрительница испарилась не просто так.

— Анна Викторовна, я к вашим услугам.

Формально — вежливость, именно я просила о разговоре. По сути — полицейская выучка. Тот, кто говорит первым, ставит себя под удар, обнажая позицию.

Я сложила руки перед собой, чтобы не было видно, как у меня дрожат пальцы. Справиться с голосом было труднее, но у меня получилось.

— Прежде всего, Дмитрий Александрович, я должна вас поблагодарить.

— Поблагодарить? — переспросил он.

— За тот случай осенью. Я совершила огромную глупость, едва не стоившую мне жизни, а вы спасли меня.

Тело до сих пор помнило ветер в лицо, хрип лошади, собственный визг. Сильные руки, мужской голос, приказывавший вместо того, чтобы успокаивать.

Светская улыбка на его лице застыла. Конечно. Подвиг одного — всегда результат разгильдяйства кого-то другого. В нашем случае — прежней Анны, которая так и не поблагодарила спасителя — сперва рыдала, а потом дулась на мужа, запретившего ей покидать дом без его сопровождения. Впрочем, Строганов не напоминал. Само собой.

Он коротко поклонился.

— Я сделал то, что обязан был сделать всякий порядочный человек.

— Возможно. Но не всякий сумел бы.

Догнать понесшую лошадь прежде, чем та сбросит всадницу; оттеснить ее своим конем к обочине, вырваться вперед и заставить замедлиться.

А потом везти домой через полгорода беременную чужую жену, которая никак не желала успокаиваться, рыдая в голос. Будь Строганов женат, дома его ждал бы знатный скандал. Так скандал — его жена рыдала в одних санях с посторонним мужчиной — пришлось гасить губернатору.

Я сжала руки.

— Вы — благородный и смелый человек, Дмитрий Александрович. Именно поэтому мне особенно тяжело говорить с вами о том, что произошло сейчас.

— Смею надеяться, ничего непоправимого не произошло.

— Произошло, — сказала я. — Просто вы этого еще не поняли.

— Простите?

Голос оставался ровным, но улыбка стала приклеенной.

— Скажите, Дмитрий Александрович, с какой целью вы привезли дочь в приют?

— Полагаю, вы и сами это поняли. Девочка не ценит того, что имеет. Она бежит из дома так, словно дом — тюрьма. Я хотел, чтобы она увидела, как живут те, у кого нет ни дома, ни отца.

— В назидание, — кивнула я. — И как вы думаете, что увидела Даша? Какие выводы сделала?

— Я надеюсь, именно те, что я и хотел. Что дом не дается всем детям свыше. Что отец не дается всем детям без исключения. Что бывает и хуже.

Пальцы сами сжались сильнее. Ногти впились в кожу — и от этого даже стало легче. Эта боль была маленькая, совсем не такая, что скручивала грудь.

— Именно это вы и показали ей. Что дом — не данность. Что отец — не данность. Что и дом, и свою любовь у нее может отобрать собственный отец, если она будет плохо себя вести.

— Нелепость!

— Дмитрий Александрович, — сказала я. — Вы помните, что сказала ваша дочь десять минут назад?

Он нахмурился.

— Она спросила: «Папенька, а если я снова провинюсь, вы меня сюда не посмотреть, а работать отправите? Или просто пожить?» — напомнила я.

— Дочь моя еще дитя. Она многое понимает превратно.

— Ребенок делает выводы из того, что взрослые ему показывают.

Светская улыбка исчезла окончательно.

— Анна Викторовна, позвольте заметить…

— Нет, Дмитрий Александрович, не позволю. Я знаю, что вы сейчас скажете. Вы желали своей дочери добра — охотно верю. Но мы с вами взрослые люди и оба знаем, куда ведут благие намерения. Я говорю не просто так — я росла…

Я осеклась.

В детдоме. Сначала каждый новый взрослый казался тем самым, кто пришел за тобой. Потом… потом я поняла, что за мной никто не придет. Но если бы тогда привели хорошенькую девочку в богатых домашних одежках и указали ей на меня — вот, смотри, что бывает с плохими детьми?

— Вы хотели, чтобы ваша дочь поняла, что она не ценит. А получилось — показали ей приютских детей, будто ярмарочных медведей. А заодно и то, что…

— Вы росли? — перебил меня он.

Сыщик до мозга костей. Но сейчас он цеплялся за мою оговорку, потому что иначе пришлось бы посмотреть на себя куда внимательней, чем хотелось бы

— Я росла, будучи уверенной, что родителям все равно, что со мной. Я не жалуюсь. Это не предмет для светской беседы. И я не стала бы об этом говорить, если бы сейчас вы не показали своей дочери то же самое.

— Я, — очень тихо произнес он, — показал своей дочери, будто не люблю ее?

— Именно так.

— Довольно.

Он сказал это спокойно, не изменившись в лице — только красные пятна загорелись на скулах, — но у меня мороз пробежал по хребту.

— Я позволил вам высказаться из уважения к вашему супругу. Но всему есть предел. У вас нет никакого права судить о моих чувствах к дочери!

— У меня есть право судить о ваших поступках. Вы привели вашу дочь в приют, чтобы воспитывать ее чужой бедой. Эти дети не виноваты, что оказались здесь. Они — не наглядное пособие!

— Вы так говорите, будто я привез ее потешаться! — взорвался он.

— В назидание, — кивнула я.

— Да! В назидание. Потому что моя дочь сбегала из дома не один раз. Одна. В город, где есть кабаки, пьяные мужики, бездомные псы, канавы, река и бог знает что еще. Вы думаете, я пугаю ее для собственного удовольствия? — Он вздохнул сквозь зубы. — Вы знаете, что такое искать ребенка ночью? Поднять дворню, квартального, городовых? Искать и думать, не найдут ли ее под забором, в каком-нибудь подвале, в проруби? Гнать от себя видения детских тел, которые я видел по службе, и думать… — Он резко отвернулся. — Вам легко судить, Анна Викторовна. Благонамеренным дамам вообще легко рассуждать о том, чего они не понимают. У вас нет детей, и вы не знаете, что такое воспитывать ребенка.

Воздух кончился. Будто кто-то разом сжал мне грудную клетку железным обручем. Я все же заставила себя протащить его в грудь.

— Вы правы, — негромко сказала я. — У меня нет детей.

Строганов повернулся ко мне, видимо, сообразив, что именно сказал женщине, меньше месяца назад потерявшей первенца. Я не дала ему открыть рот.

— Однако мы говорим не обо мне. — Голос звучал спокойно, слишком спокойно, будто чужой. — Мы говорим о Даше. О девочке, которая сбегает из дома. Вы спрашивали себя — почему?

— Характер, — бросил он. — Упрямство. Мать была такая же.

— Характер. — Я кивнула. — Сколько гувернанток сменилось у Даши за последний год, Дмитрий Александрович?

Я била наугад, но все же попала. Его плечи напряглись. И потому, что ответа не последовало, я поняла — число будет не слишком хорошим.

— Возможно, девочка теряет одну привязанность за другой. Каждая новая женщина рядом с ней — временная. Уходит, исчезает, заменяется следующей. Единственный человек, который остается, — вы. И вот вы привозите ее в приют и показываете: даже вы — не навсегда.

— Я не это имел в виду!

— Имели вы в виду или нет — это то, что она поняла. Вы сами слышали. Она не плакала, не капризничала. Она задала вам вопрос. Логичный, взрослый, страшный вопрос: отправите ли вы ее сюда, если она снова провинится.

На лице Строганова заходили желваки.

— Вы опять!

— Ребенок должен знать: у него всегда есть дом. У него всегда есть тот, кто любит его. Даже когда он натворил бед. За проступок ребенка можно и нужно наказать. Можно оставить без сладкого, можно запереть в комнате. Но дом — не награда за хорошее поведение. Отец — не награда за хорошее поведение. — Я вздохнула. — Вы хотели показать дочери, как живут дети, которые лишились дома. А показали ей, что ее отец мановением руки в один миг может лишить дома ее саму.

Строганов стоял очень прямо. Скулы горели. Дышал коротко и жестко.

— Я услышал вас, Анна Викторовна, — глухо сказал он. — Позвольте откланяться.

Он коротко поклонился — не мне, а пространству между нами — и вышел. Закрыл дверь чересчур тщательно, будто боялся шарахнуть ею со всей дури.

Шаги в коридоре быстро удалялись от двери. Стихали, пока не затихли совсем. Я закрыла глаза. Прижала пальцы к вискам. Ком в горле стоял такой, будто я проглотила камень.

Секунда. Две.

Выдохнуть.

Я выглянула в коридор.

— Анфиса Петровна. Сделайте милость. — Яд в голосе все же удержать не удалось. — Закончите экскурсию для его превосходительства.

Анфиса Петровна молча кивнула. Она умела не задавать вопросов в нужный момент — качество, которое я ценила все больше.

Я вернулась в кабинет. На столе стоял чайный прибор — Анфиса Петровна приготовила его перед тем, как «забыла сахар». Я взяла чайник. Налила. Рука дрожала так, что первые капли ушли мимо чашки на блюдце.

Вдохнуть. Выдохнуть. Поднести к губам чашку. Чай уже начал остывать, но это и к лучшему, не обожгусь. Снова вдох. Выдох. Глоток чая.

Когда чай закончился, я поставила чашку. Одернула рукава, расправила складки юбки. Спина прямая, улыбка доброжелательная. Жена губернатора, попечительница приюта.

Я вышла в коридор.

Строганов уже уходил. Даша семенила рядом, не понимая, почему визит закончился так быстро. Ольга Георгиевна шла чуть позади — и одного взгляда на ее лицо мне хватило, чтобы вообразить: успела увидеть то, чего не видит девочка. Красные пятна на скулах Строганова. Напряженную спину. Руки, сжатые за спиной.

На пороге Строганов обернулся.

— Анна Викторовна. Я пришлю к вам людей из числа проштрафившихся. Для работ по хозяйству. Физический труд, полагаю, пойдет им на пользу.

Я наклонила голову.

— Благодарю, Дмитрий Александрович. Мы будем рады любой помощи.

Дверь закрылась.

Я постояла несколько секунд, глядя в закрытую дверь. Теперь можно было вернуться к спискам необходимого, штатному расписанию и дебету с кредитом. Они тоже бесили, но по крайней мере не пытались воспитывать детей, запугивая их приютом.

Но едва я успела развернуться от двери, как во дворе раздался детский вопль.