Глава 5

Я вылетела на крыльцо.

Лука тащил на руках извивающегося мальчишку. Бледного, из-под сбившейся набок шапки торчали слипшиеся сосульками волосы. Мальчишка пытался брыкнуться, схватился за прижатую к животу правую руку и завопил еще пуще. Как Лука умудрялся его удержать, с виду было совершенно непонятно.

Следом шагал незнакомый чиновник в шинели. Увидев меня, он снял фуражку и поклонился.

— Милостивая государыня Анна Викторовна. Квартальный надзиратель Копылов к вашим услугам.

Я его точно в лицо не знала. Он меня, получается, знал.

— Нашли! — ахнула за моей спиной Анфиса Петровна.

— Чем могу помочь, господин Копылов? — спросила я.

— Это я к вашим услугам. Услышал крик. Вижу: человек ребенка несет, а тот вырывается. Счел необходимым удостовериться.

— Правильно сделали, — кивнула я.

— Пусти! — заорал Петька. — Домой хочу! В деревню! Я дошел! Почти!

— Мальчик действительно из приюта? — спросил квартальный.

— Да, Петька, — подтвердила Анфиса Петровна. — Лука у нас служит. Если желаете, могу приказать выстроить детей и сверить по головам и список.

Квартальный поколебался.

— Тогда разрешите откланяться, — сказал он наконец.

— Сделайте одолжение, господин Копылов… — начала я.

— Рад быть полезен, милостивая государыня.

— Не могли бы вы передать от меня записку губернатору?

Раз мальчишку нашли, значит, надо сообщить, чтобы не искали.

— Я в вашем распоряжении.

Лука понес Петьку в дом. Тот уже не орал, только всхлипывал.

Я набросала записку в пару строк. Вернулась на крыльцо, отдать квартальному — и в этот миг Петька внутри снова завопил так, что я подпрыгнула.

— Больно!

Что там еще?

Забыв, что надо вежливо попрощаться, я сунула квартальному записку и метнулась в дом.

Анфиса Петровна держала в руках армячок. Лука растерянно переминался рядом. Петька прижимал к груди правую руку — неестественно изогнутую — и орал.

А я только сейчас разглядела то, что должна была увидеть сразу, — белую кисть. Одну. Вторая была вполне человеческого цвета.

Отодвинув смотрительницу, я осторожно взяла Петьку за руку. У края ладони со стороны мизинца цвет еще держался пятнами, но сама кисть была ледяной. На лучевой артерии пульс не прощупывался. На локтевой — после нескольких мучительно долгих секунд — под пальцами дрогнула тонкая, ускользающая нитка.

— Милостивица, да что ж вы такое говорите? — выдохнул Лука, и я поняла, что только что чертыхнулась вслух.

Захотелось добавить еще — причем в три этажа. Я не травматолог. Но по всему выходило, что из-за перелома со смещением костные отломки сдавили сосуды. Костные отломки. Перегиб сосудов из-за деформации. Отек. Спазм. Да еще пяток разных «либо», которые я не могла проверить здесь, в «актовом зале» приюта.

Как не было и возможности ждать врача.

— Анфиса Петровна, немедленно сюда ножницы и лауданум.

После холеры двухлетней давности Приказ обязал держать его в приюте «от живота», и склянка стояла в шкафу у смотрительницы. Не под замком, что характерно, и к этому я никак не могла привыкнуть. Полноценно обезболивающее начнет действовать минут через двадцать, столько времени у меня вряд ли есть, но это все же лучше, чем вправлять «наживую».

Смотрительница лишних вопросов задавать не стала. Я обернулась к дверям, ведущим в крыло девочек, оттуда уже торчали любопытные головки.

— Клара Павловна, верните воспитанниц к занятиям и пришлите ко мне Глашку, немедленно.

Видимо, в голосе у меня было что-то такое, отчего дверной проем опустел мгновенно. Зато со стороны мальчишек никого не было видно — и это как раз для меня было некстати.

— Лука, кликни Игната, — попросила я.

— Игнат! — ничтоже сумняшеся рявкнул тот, так что у меня в ушах зазвенело, а Петька притих. Отставной унтер-офицер, уже не переучить.

Игнат появился одновременно с Анфисой Петровной и Глашкой.

— Беги за доктором, — велела я. — За Генрихом Иоганновичем. Скажешь, мальчик руку сломал. — Я взяла у смотрительницы лекарство. Наклонилась над Петькой. — Как тебя угораздило?

— С телеги упал, — всхлипнул тот.

— Увидел меня, рванул, решил через телегу сигануть, чтобы я, значит, отстал, и свалился, — пояснил Лука.

Я повернулась к Глашке.

— Беги в ближайшую хозяйственную лавку. Купи пару фунтов мелкого, самого чистого гипса. Скажи, чтобы записали на счет губернаторши.

— Ей не поверят, — вмешалась Анфиса Петровна.

— Напишите записку, я распишусь, — сказала я.

Отмерила нужную дозу лекарства — к счастью, здесь уже додумались до того, чтобы писать их на этикетках. Влила в рот мальчишке.

— Только попробуй плюнь, — пригрозил одновременно с этим Лука.

Тот не выплюнул. Но, проглотив, заревел.

— Горько!

Я взяла ножницы. Петька уставился на меня так, будто я собралась отрезать ему руку.

— Держи, — велела я Луке.

Когда ножницы начали резать рукав, мальчишка разрыдался еще пуще.

— Жаль рубашонку, — вздохнул «дядька».

— Руку жальче, — огрызнулась я. — Рубашку залатать можно.

Под рукавом предплечье изогнулось под углом, которого у живого человека быть не должно. Над выпирающим концом отломка кожа побелела и натянулась.

Кажется, мой запас нецензурных комментариев закончился. Я снова обернулась к смотрительнице.

— Позовите кого-нибудь из старших мальчиков. Покрепче. Держать придется.

— Больно будет? — всхлипнул Петька.

— Будет, — не стала врать я. — Зато потом, как кость вправим, будет легче.

Господи, дай мне разума вспомнить, как это делается! Меньше всего я хотела изображать Гиппократа, готового лечить что угодно у кого угодно. Но пульс по-прежнему едва прощупывался, кисть оставалась белой, пальцы на ней не шевелились, и моего прикосновения к ней мальчишка не ощутил. Даже как я кольнула булавкой подушечку пальца, не ощутил. Пока добегут до врача, пока он приедет — кисть, может быть, уже не спасти.

Я огляделась, прикидывая, куда положить пациента.

— Анфиса Петровна, нужен стол.

— Ко мне, — коротко сказала она.

Лука подхватил мальчишку на руки. Смотрительница торопливо собрала со стола наши бумаги, освобождая место.

— И что-нибудь мягкое под спину мальчику. Вон хоть мой салоп, — сказала я.

Мы уложили Петьку поверх салопа.

— Не надо больше рубашку резать! — заревел он.

— Не буду, — кивнула я.

— И руку не надо резать!

— И руку не буду. — Я посмотрела на замаячившего в дверях подростка.

— Иди сюда. Держи за плечи, крепко. Лука Семенович, вы держите вот здесь.

Я показала, где и как.

— Что вы будете делать? — всхлипнул Петька.

— Руку твою спасать.

— Я не хочу!

Я тоже не хотела, но куда деваться. Похоже, у нас обоих будет день несбывшихся желаний.

Я снова тронула ледяные пальцы. Сама не зная, на что надеясь, проверила пульс. На лучевой нет. На локтевой тоже. Появился. И снова пропал.

— Будет больно, — предупредила я. — Ори что есть мочи. — Я вложила ему в здоровую руку рукав своего салопа. — Вот это можешь рвать и кусать. Луку кусать не надо.

— Можно, если для пользы дела, — серьезно сообщил Лука.

Петька опять всхлипнул.

Заорал он, конечно, еще до того, как я потянула. Господи, только бы не сделать хуже!

Вытянуть. Вернуть длину. Дать отломкам разойтись хотя бы настолько, чтобы они перестали врезаться в ткани, которые изначально не были предназначены для того, чтобы сталкиваться с острыми краями кости. Потом осторожно вывести в правильную ось…

Наконец предплечье снова стало похоже на человеческую руку.

Ни рентгена, ни, мать его, ничего, чтобы убедиться — отломки встали правильно.

Продолжая удерживать запястье, я нащупала пульс свободной рукой.

С локтевой стороны — толчок.

Еще один.

Я сместила пальцы к лучевой.

Секунда пустоты — и там тоже дрогнуло.

— Есть, — выдохнула я.

Анфиса Петровна перекрестилась. Вряд ли поняв, что именно «есть» — скорее от облегчения, проступившего у меня на лице.

Я подождала еще немного. Проверила. Есть.

По ладони неровными пятнами пополз цвет.

— Колется! — возмутился Петька и попытался дернуть рукой.

Я выдохнула.

— Пальцами пошевели.

Указательный палец дрогнул. Следом мизинец.

— Колется! Больно!

— Это хорошо, что больно.

Мальчишка посмотрел на меня с неподдельной обидой. Будь у него силы, наверняка сообщил бы, что тетка сошла с ума.

— Отпустить можно? — спросил парень, который держал его за плечи.

— Пока нет, но не дави сильно.

Петька закрыл глаза и обмяк. То ли обезболивающее все же подействовало, то ли слишком устал.

— Лука, держи еще вот здесь, — приказала я, показывая на запястье мальчишки. — Руки не сдвигай.

Если отпустить сейчас, отломки из-за сокращения мышц могут снова сместиться.

— Принесла! — влетела в дверь Глашка, прижимая к груди холщовый мешочек.

— Спасибо. Анфиса Петровна, бинты!

Смотрительница вытащила скатки из шкафа.

Я сдвинула в сторону свой салоп. Мелькнула нелепая мысль — Марфа меня проклянет, отчищая его, — и тут же исчезла.

Я примерила длину, отрезала полосу, еще одну и еще. Лангету пришлось вести длинно — от кисти, через запястье и предплечье, за локоть. Если рука провернется, все, что я только что вытащила на место, снова съедет к чертям.

— Анфиса Петровна, аккуратно оберните руку мальчика чистой мягкой тканью, — велела я. — Не сдавливая, свободно, но без складок. Глашка, миску с водой!

Намочив полосы как следует, я начала формировать гипсовую лангету, старательно разглаживая ладонями полосы, чтобы нигде не образовалось бугров. Наложила сверху обычный бинт — редкими оборотами, не сдавливая, чтобы, когда рука отечет — а она непременно отечет, — бинт не превратился в жгут.

Гипс начал теплеть.

— Греет, — открыл глаза Петька.

— Главное, чтобы не жгло, — сказала я.

Поверхность под моими руками постепенно твердела.

Я снова проверила пульс. Прощупывается отчетливо и не пропадает. Слишком частый — что совершенно понятно, учитывая все обстоятельства. И ладонь стала нормальной, розовой. Я выдернула из платья булавку, кольнула подушечку пальца.

— Ай! — Петька дернулся.

Я выдохнула и медленно осела на стул.

— Петьку унести можно? — спросил Лука.

— Пока нет. До доктора точно нет.

Тем более что надо смотреть на пальцы и проверять пульс.

— А доктор еще нужен? — спросила смотрительница.

Да чтоб я знала! В теории — нужен. Проверить пульс, цвет, чувствительность, не давит ли повязка, не нарастает ли отек. Удостовериться, что я не устроила ятрогенное осложнение. А вот правильно ли встали отломки… как он это проверит без рентгена? Руками, глазами и молитвой?

— Сюда, милостивец, — раздался из сеней голос Игната.