Глава 6

Уставшее, слишком бледное лицо, бледные — коллеге бы проверить гемоглобин — тонкие губы, усы, завитые на кончиках. Генрих Иоганнович, городской доктор, поклонился мне, и мне пришлось встать со стула, чтобы вернуть ему поклон. Колени не держали, как будто я воз кирпичей разгрузила.

— Что это? — вопросил доктор, ошарашенно глядя на гипс.

В этих двух коротких словах немецкий акцент, в памяти прежней Анны едва слышный, прозвучал удивительно отчетливо.

— Гипсовая лангета.

Я вдруг поняла, что не помню, в каком году Пирогов начал активно использовать гипсовые повязки. Простите, Николай Иванович. Совершенно не собиралась отнимать у вас пальму первенства, так уж вышло.

— Зачем это на руке ребенка?

— Чтобы кости снова не сместились.

Генрих Иоганнович медленно перевел взгляд с повязки на меня.

— Снова?

Вот и все. Приехали.

— Петька упал с телеги. Предплечье было изогнуто, один из концов кости выпирал под кожей. Кожа над ним побелела и натянулась так, что могла лопнуть. Кисть тоже была белая и холодная. Пульс сначала едва прощупывался, только на локтевой… со стороны мизинца. — поправилась я. — Потом исчез. Пальцами мальчик не двигал и не чувствовал ни прикосновений, ни уколов.

Пока я говорила, лицо доктора становилось все более неподвижным.

— И что вы сделали?

— Вправила перелом.

— Вы… — Он задохнулся. — Вы могли… Снимите немедленно это сооружение, я должен убедиться, что вы не…

Он добавил пару слов по-немецки, в последний момент понизив голос до едва слышимого. Я сделала вид, будто не поняла.

— Я могу размотать бинт, — предложила я. — Но я бы очень не хотела, чтобы вы убирали фиксацию. Да, я могла травмировать ткани… в смысле, повредить мышцы вокруг костей, когда сопоставляла… выправляла отломки. Если вы позволите, я могу показать, что делала, на вашей руке. Возможно, после этого вы передумаете. По крайней мере поймете, что я не дергала наугад.

Генрих Иоганнович снял пальто и передал его Игнату. По всему выходило, что быстро уехать он уже не рассчитывал.

Он пощупал Петьке пульс. Внимательно осмотрел кожу там, где она была видна. Потом сравнил обе руки, потрогал ногти, подушечки пальцев.

— Сожми мою руку.

Петька послушно шевельнул пальцами.

— Сильнее.

— Больно.

— Здесь чувствуешь?

Он коснулся мизинца.

— Чувствую.

— А здесь?

— Тоже.

Доктор проверил все пальцы, потом снова нашел пульс. Теперь он смотрел не на меня, а только на Петьку. Это было обнадеживающим признаком: из преступницы я хотя бы временно превратилась в клиническое обстоятельство.

Рано я обрадовалась. Генрих Иоганнович снова поднял на меня взгляд и протянул мне руку.

— Показывайте.

Когда я взялась за его предплечье, он едва заметно вздрогнул. Как будто его женщины никогда не трогали, в самом деле! Без определенного, гм, контекста. Я прогнала дурацкую мысль и начала объяснять, что делала, как и почему.

— Примерно так, — закончила я.

Генрих Иоганнович посмотрел на Петьку, словно надеялся, что мальчишка сейчас опровергнет мой рассказ.

— Она руку тянула, — охотно подтвердил тот. — Я орал. И Луку кусать не разрешила, а Лука разрешил.

— К делу это отношения не имеет, — поспешно сказала я.

— Имеет, — возразил Лука. — Для полноты картины.

— Размотайте бинт, — велел доктор.

Я послушалась.

Он еще раз внимательно осмотрел кожу, потрогал края гипса.

— И все равно вы могли совместить отломки неправильно.

— Могла, — кивнула я. — Но я не могу видеть сквозь кожу, а вы? Если снять фиксацию, кости снова могут сместиться.

Он поколебался, но все же сказал:

— Можете вернуть бинт на место.

Я начала бинтовать. Руки дрожали, и я разозлилась на себя.

— У вас ловко получается, — заметил Генрих Иоганнович.

— Бабушка учила, — сказала я, не поднимая головы. — Говорила: мальчишки вечно расшибают коленки, а то и что похуже случается, выйду замуж — пригодится.

Я нервно хмыкнула.

— Вот и пригодилось.

Он помолчал.

— Значит, вы проверили пульс перед тем, как вправлять.

А я-то надеялась, что хоть он обойдется без допроса. Хотя с чего бы?

— Проверила. Именно поэтому я и решилась вправлять перелом, не дожидаясь вас. После того, как рука выпрямилась, пульс вернулся. Следом нормальный цвет кожи и чувствительность.

— Почему вы не дождались меня?

Нет, он внимательно слушал. И сейчас пытался восстановить в голове цепочку событий, которая никак не желала складываться в привычном порядке.

— Потому что пульса не было, — терпеливо повторила я, понимая, что в его картине мира я сейчас нечто вроде кошки, умеющей делать полостные операции. — Значит, кисть осталась без крови. Пока Игнат добежал бы до вас, пока вы приехали… — Я пожала плечами. — Возможно, спасать было бы уже нечего.

— Вы решили, что сосуды сдавлены концами кости? — недоверчиво переспросил он.

— А что еще я должна была решить? Рука переломана и искривлена. Кисть ниже перелома побелела, остыла и перестала чувствовать прикосновения. Я выпрямила руку — кровь пошла. Значит, что-то важное было пережато и перестало быть пережатым.

Генрих Иоганнович некоторое время молчал.

Я тоже. Чем меньше подробностей я сообщу добровольно, тем меньше вероятность случайно прочесть ему лекцию из медицины двадцать первого века. Доктор провел пальцами вдоль края лангеты. Попытался отогнуть и тут же бросил эту попытку.

— Почему именно гипс?

— Он быстро твердеет и хорошо удерживает. А еще его легко подогнать по форме руки. Лубки я бы так не согнула. Можно было, конечно… — Черт, что там использовали? — Крахмальные повязки! — выпалила я с энтузиазмом студентки, внезапно вспомнившей на экзамене казавшийся навсегда утраченным термин. — Точно. Но они застывают медленнее, и все это время руку пришлось бы держать.

Генрих Иоганнович посмотрел на меня поверх пенсне. Я ответила ему невинным взглядом.

Доктор наклонился к Петьке.

— Что тебе дали от боли?

— Горькую гадость, — мрачно сообщил мальчишка.

— Лауданум, — перевела я. — Детскую дозу, указанную на склянке. Не больше.

Генрих Иоганнович проверил пульс еще раз, заглянул Петьке в глаза и велел показать язык. Видимо, горькая гадость не вызвала у него особых возражений.

— Откуда вы знаете, как вправлять переломы, Анна Викторовна?

И что бы такое соврать? Снова вспомнить про бабушку — универсального гения?

— Видела в деревне. В маменькином поместье.

— Что именно вы видели?

— Как коновал лечил жеребенка. Тот сломал ногу. Коновал вытянул ее, вернул кости на место, а потом заключил в гипс. Он говорил, что надо обездвижить оба соседних сустава, чтобы кости держались надежно.

Лука посмотрел на меня с живым интересом. Придется потом отдельно объяснить ему, что губернаторши иногда нагло врут во имя общественного спокойствия.

— Коновал? — переспросил Генрих Иоганнович.

— Очень искусный.

— И он объяснял вам свои действия?

— Я попросила. — Я снова невинно похлопала глазами и улыбнулась, демонстрируя, с каким именно выражением лица просила выдуманного коновала дать мне мастер-класс.

— Коновал объяснял барышне, как вправлять перелом?

— Не посмел отказать. Я была очень настойчивым ребенком.

Это по крайней мере звучало правдоподобно. Ни один крепостной или приглашенный знахарь не рискнул бы ответить дочери хозяйки: «Отойдите, барышня, не женского ума дело».

Генрих Иоганнович снова посмотрел на гипс. Было очевидно — он не поверил ни единому слову.

Но произнести вслух, что жена губернатора лжет ему в лицо, не решился.

— Почему повязка наложена только наполовину? — спросил он вместо этого. — Вы могли обернуть руку гипсовым бинтом целиком.

— Не могла.

— Почему?

— Потому что рука распухнет.

— Вы уверены?

Я изобразила глубокую задумчивость.

— Если уколоть палец иголкой, он краснеет и опухает. А здесь сломана целая кость. Было бы странно, если бы рука не отекла.

— Я знаю, что поврежденные ткани отекают, Анна Викторовна.

— Тогда зачем спрашиваете, знаю ли об этом я?

Усы Генриха Иоганновича дрогнули. Кажется, он едва не улыбнулся.

— Я спрашиваю, почему вы оставили повязку открытой.

— Потому что, если рука распухнет внутри твердой скорлупы, скорлупа начнет ее сдавливать. А если оставить одну сторону открытой, твердый гипс удержит кости, но оставит место для отека. К тому же так можно видеть, не посинела ли рука.

Он снова ощупал края повязки, проверил, можно ли просунуть под бинт палец, постучал ногтем по уже затвердевшему гипсу. Потом осторожно поддержал руку снизу и осмотрел ее со всех сторон.

— Она легкая, — произнес он скорее самому себе.

— И затвердела за несколько минут, — поддакнула я.

— Лубки приходится подгонять, и их действительно так не изогнуть. Крахмальная повязка долго сохнет.

Я молчала, позволяя ему самому сделать выводы. Доктор смотрел на лангету, и по лицу его было видно, как в голове крутятся мысли.

— Этот способ можно использовать, — наконец сказал он. — Но его необходимо испытать. Проверить, насколько надежно он удерживает перелом. Не размягчается ли. Не ломается ли при движении. Не повреждает ли кожу.

— В лечении переломов вы понимаете куда больше меня, Генрих Иоганнович.

Главное, не брякнуть про двойное слепое плацебо-контролируемое…

— Вы не возражаете, если я воспользуюсь этим способом?

Я пожала плечами.

— Генрих Иоганнович, это не мой способ. Я всего лишь видела, как его применяли. Используйте сколько угодно, лишь бы людям было на пользу.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

Пожалуй, не стоило ему напоминать про «всего лишь видела». Человек, один раз наблюдавший работу коновала, вряд ли запомнил бы, как втирать гипс в бинты, сколько делать слоев и почему нельзя замыкать свежий перелом в твердое кольцо.

Но отступать было поздно.

Генрих Иоганнович повернулся к Анфисе Петровне.

— Мальчика сегодня не переносить дальше соседней комнаты. Руку положить повыше, на сложенные одеяла. Каждый час смотреть на пальцы. Они должны оставаться теплыми и розовыми. Если побелеют, посинеют или он перестанет ими двигать — немедленно послать за мной.

— Как прикажете, — кивнула она.

— Я вернусь вечером осмотреть, — сказал он. — И завтра утром.

— Хорошо.

— Повязку пока не трогать. Если бинт станет тесен — ослабить, но сам гипс не снимать.

— Хорошо, — повторила она.

Генрих Иоганнович надел пальто. Уже у двери остановился.

— Как звали того коновала?

— Не помню. Мне было лет двенадцать.

— А жеребенок выздоровел?

— Совершенно. Бегал как новенький.

Он поклонился и вышел.

Я слушала удаляющиеся шаги, пока они не стихли в сенях.

— Хороший был коновал, — задумчиво произнес Лука.

— Замечательный, — подтвердила я.

— И жеребенок хороший.

— Жеребенок особенно.

Лука еще раз внимательно посмотрел на меня, но расспрашивать не стал — удалился с поклоном. За что я была ему искренне благодарна.

Генрих Иоганнович не поверил. Это было очевидно. Но он был усталым городским доктором, заваленным больными, а не следователем и не ревнителем чистоты медицинской науки. Пульс вернулся, пальцы двигались, новая повязка держала руку лучше лубков. Этого ему пока хватило.

Другому не хватит.

Вернувшись домой, я рухнула в кресло — выдохнуть, пока Марфа суетилась с горячей водой и домашним платьем. Чувствовала я себя так, будто весь день таскала мешки с кирпичами, хотя время едва перевалило за обеденное. После Петьки рабочая обстановка в кабинете смотрительницы сама собой исчезла, и мы решили продолжить в другой раз. Видимо, этот другой раз наступит нескоро, потому что основное мы обсудили, а строить планы дальше, пока непонятно, сколько денег мы соберем, — распределять молоко с будущей коровы, как изящно выразился Андрей.

В дверь постучали. Легок на помине.

— Ты не приехала к обеду. Я распорядился, чтобы тебе принесли поесть в спальню. Сейчас подадут.

Я ошалело моргнула.

— Ты следил, приехала ли я к обеду?

— Довольно сложно не заметить, что за столом нет жены, — хмыкнул он.

— Не стой в дверях как памятник, — проворчала я, чтобы скрыть невесть откуда взявшуюся неловкость. Как-то не привыкла я, чтобы обо мне заботились. Добавила тише: — Спасибо.

Андрей не ответил. Устроился в кресле так, будто собирался просидеть в нем до вечера.

Кухонный мальчишка появился почти тут же. Начал расставлять на столе холодную вареную картошку, соленые грибы, тарелку с ломтями фаршированной щуки.

— Принеси Андрею Кирилловичу чай, — сказала я.

— Я не голоден.

— У меня кусок в горло не полезет, если я буду есть, а ты — смотреть.

— Могу не смотреть. — Голос у него был серьезным, но в глазах запрыгали смешинки. Тут же погасли. — Я не собираюсь тебе мешать, на самом деле. Сейчас уйду. Мальчика, как я понял, нашли?

— Нашли, — признала я.

— Хорошо, — кивнул он. — Анна, сделай мне одолжение.

Я вопросительно на него посмотрела.

— В следующий раз, когда из приюта кто-нибудь сбежит, не стреляй из пушки по воробьям. Совершенно необязательно через губернатора будоражить всю Светлоярскую губернию. Достаточно прислать записку квартальному. Что, собственно, я и попросил сделать Степана.

— Не подумала, — призналась я, чувствуя себя дура дурой. — А квартальный стал бы искать ребенка по моей записке?

— Это его должностные обязанности. К тому же вряд ли кто-то осмелился бы положить под сукно просьбу, подписанную фамилией Дубровская.

— Фамилией губернатора, ты хочешь сказать?

Вспомнилось произнесенное сегодня «Я выслушал вас из уважения к вашему супругу». Я мысленно хмыкнула. Это раньше я была увешана регалиями, как тузик блохами — профессор, завкафедрой, и прочее, и прочее, или просто могла действовать с высоты своего возраста. Здесь я — никто. Красивая молодая жена уважаемого человека.

Ладно. Утешусь тем, что молодость — недостаток, который быстро проходит. Слишком быстро, я бы сказала.

— Именно. Фамилии губернатора хватит. Сам губернатор в таком деле лишний. Он явно не будет бегать по переулкам, выглядывая беглых мальчишек.

— Я и не ждала, что ты будешь бегать сам. Но знала, что ты не отмахнешься.

Он замер.

Я почему-то смутилась. Добавила:

— И что ты справишься.

Он прочистил горло.

— Квартальный бы тоже справился. Как, собственно, и произошло.

— Нашел его Лука, но… Впрочем, неважно.

Андрей кивнул.

— Главное, что мальчик нашелся здоровым.

— Не совсем, — призналась я, разом потеряв аппетит. — Возможно, в ближайшие дни к тебе приедет Григорий Иванович и потребует унять твою распоясавшуюся бабу.

Если Генрих Иоганнович поделится с ним клиническим случаем, но не расскажет, откуда ему пришла в голову идея повязки, — не приедет. Однако, если он решит поделиться не только клиническим случаем, но и собственным изумлением…

Вот уж никогда бы не подумала, что хотела бы, чтобы доктор оказался не слишком щепетильным.

— Бабу? — Андрей подобрался. — Кто из моей дворни позволил себе лишнего?

— О господи, — вырвалось у меня.

Зачем я вообще затеяла этот разговор? И вообще, серьезные беседы натощак портят цвет лица и фигуру.

— Я.

— Ты — что? — Он смотрел на меня так, будто я заговорила на китайском.

— Я — твоя распоясавшаяся баба.

— Ты — дама.

— Это утешает, — нервно хихикнула я.

Зануда.

— Что случилось, что ты решила себя унизить такими словами?

До меня наконец дошло. Баба — это крестьянка. Жена губернатора бабой быть не могла по определению. Андрей действительно сначала подумал о дворне.

Нашла время разбираться в семантических тонкостях!

— И при чем здесь Григорий Иванович? — продолжал Андрей.

— Петька сломал руку. Я вправила перелом.