Глава 7

Андрей медленно прикрыл глаза. Открыв их, обвел взглядом стол. Рука дернулась, будто искала рюмку коньяка.

— Ты. Вправила. Перелом, — произнес он таким тоном, будто хотел сказать: «Ты сожгла Москву».

— Да.

Он снова молчал слишком долго.

— «От всяких медицинских назначений и употребления лекарственных средств вам надлежит воздерживаться, предоставляя сие лицу врачебного ведомства», — раздельно процитировал Андрей.

— Да. — Смотреть ему в лицо было трудно, однако я справилась. — Я помню. Но у меня был выбор: отвечать перед губернатором за нарушение его прямого приказа или отвечать перед собственной совестью, если бы ребенок потерял руку из-за моего промедления.

— Совесть — очень удобное оправдание, — процедил он. — Отец, забивающий насмерть собственную дочь за то, что не уберегла себя, действует по совести — у него еще трое, которых надо выдавать замуж, а из опозоренной семьи не возьмут.

Я вскинулась — и стиснула зубы, остановленная его ледяным взглядом.

— Чиновник, дающий подряд за толику малую, действует по совести: империя не обеднеет, а у него дети мал мала меньше и жена опять брюхата.

Как ни странно, это грубое словечко успокоило: со мной говорили не как с дамой, которая сама не знает, что творит, а как с равной.

— Ты прав.

Он напрягся, будто увидел направленное в лицо дуло пистолета.

— Совестью можно оправдать что угодно. В моем случае — невозможность бездействовать, ожидая врача, когда костные отломки перекрыли доступ крови к области ниже перелома.

Андрей взорвался:

— Анна, ты не… — и осекся.

«Ты не доктор», — явно хотел он сказать и не договорил. В тишине комнаты повисло отчетливое «Кто ты? Что еще ты знаешь из того, что не должна?».

Я не могла ответить.

— Я полагал, что отдаю распоряжение своей жене. А теперь я не знаю.

— Формально я по-прежнему твоя жена.

— Формально.

Он сжал ручки кресла, как будто оно было единственным осязаемым предметом в комнате. Заметным усилием заставил себя расслабить пальцы.

— Оставим это. Перейдем к тому, что можно установить. Рассказывай.

Я начала рассказывать — как хорошо, что можно просто излагать факты и не думать о невероятном. Просто факты. Анамнез, жалобы, данные объективного осмотра, пальпации, диагноз…

Он слушал.

— После вправления я проверила пульс и чувствительность, затем зафиксировала руку.

— Пульс вернулся сразу?

— Сначала на локтевой артерии. Потом на лучевой.

— И цвет кисти изменился?

— Начал возвращаться пятнами.

Он медленно кивнул.

— Значит, затем ты закрепила руку, чтобы кости снова не сдвинулись. Лубками?

— Нет. Гипсовой повязкой.

Он поднял глаза.

— Что это значит?

— В полосы ткани втирается сухой гипс, потом их смачивают и накладывают на конечность. Гипс твердеет, и получается жесткая оболочка, которая не дает отломкам смещаться.

Андрей несколько секунд смотрел на меня, словно временно забыл, о чем шла речь.

— Продолжай.

Я продолжила.

— Собственно, все, — сказала я наконец.

— Я не стану сейчас спрашивать, откуда ты это знаешь, потому что явно не услышу ничего внятного. — Он помолчал, будто колеблясь, и все же добавил: — Не скрою, я хотел бы услышать ответ.

Я отвела глаза впервые за весь разговор. Он усмехнулся.

— Хорошо. Я спрошу другое — ты уже делала это раньше?

— На живом человеке — нет. Читала, видела.

Училась — но сказать это я не могу.

— Ты сознавала, что будет, если ты ошибешься?

— Закрытый перелом мог превратиться в открытый, повреждение сосудисто-нервного…

Я остановилась.

— Продолжай, — сухо сказал он.

— Сосудисто-нервного пучка, кровоизлияние в мягкие ткани. При неправильном вправлении — смещение отломков с худшим исходом, чем до вмешательства.

— При бездействии?

— Сохранение сдавления сосудов ниже перелома, нарастающее нарушение кровоснабжения, потеря чувствительности, затем омертвение тканей.

Наверное, следовало отвечать не как по учебнику. Как-то адаптировать термины к восприятию нормальных людей — я ведь это умела.

Не получалось.

Потому что этот скупой протокольный язык был единственной защитой, что у меня осталась. Сейчас я надиктовывала историю болезни. Как всегда для прокурора.

Только прокурором был Андрей.

Нет, губернатор.

— Значит, выбор был между опасным действием и опасным бездействием, — констатировал он. — И ты выбрала действие.

На миг мне захотелось расплакаться от облегчения. Он понял. Не согласился, нет — я не настолько наивна. Но он понял главное.

— Теперь перейдем к последствиям твоих действий, — вернул меня на землю Андрей.

Из горла вырвался смех — короткий, некрасивый. Я скрутила его, но Андрей успел услышать. И, кажется, понять больше, чем я хотела бы.

— Поешь. — Он пододвинул ко мне тарелку с фаршированной щукой. — Последствия уже никуда не убегут.

— Вот счастье-то, — буркнула я.

Казалось бы, когда над головой гильотиной висит неоконченный разговор, аппетит должен был улетучиться. Не тут-то было. Желудок настойчиво требовал, чтобы в него положили что-нибудь основательное, а мозги — глюкозы для продолжения дискуссии.

В комнату вернулся мальчишка с чаем.

— Я сам налью, — сказал Андрей. — Ступай.

Он налил нам обоим. Поднес чашку к губам. Судя по лицу, чаю он предпочел бы коньяк. Я, признаться, тоже — причем из горла.

Наконец я отставила пустую тарелку и взялась за чай.

— Можешь говорить дальше? — спросил Андрей.

Я кивнула.

— Тогда скажи, что обнаружил Генрих Иоганнович и кто видел состояние мальчика до?

Он опять включил режим прокурора. Я скрипнула зубами, но заставила себя отвечать спокойно.

— На момент осмотра Генриха Иоганновича кровоток в кисти восстановился, чувствительность и движения пальцев оставались сохранны.

Кажется, я уже совсем перестала фильтровать, что несу.

Кажется, Андрею уже тоже было на это наплевать.

— Насколько правильно сопоставлены кости, можно будет проверить, только когда они срастутся — без…

— Без чего? — подхватил Андрей.

— Без осложнений, — нашлась я.

Без рентгена. Родился ли уже Рентген? Я не помнила.

— Кто видел исходное состояние мальчика?

— Лука и Анфиса Петровна.

Он кивнул, помрачнев.

— Значит, Лука и Анфиса Петровна скажут: барыня потянула, мальчишка поорал, потом она зачем-то запаковала руку в гипс. — Андрей чуть усмехнулся. — Как инженер могу сказать, что это очень остроумная находка.

Не моя, но все равно слышать это было приятно. Хоть и несвоевременно.

А еще до мозгов наконец дошли щука и чай, и я поняла. Не прокурор сейчас сидел передо мной, а адвокат, пытающийся найти свидетелей со стороны защиты.

— Ты все-таки мне веришь? — вырвалось у меня.

— Я собираю факты, — сухо ответил он. — Если ты предполагаешь, что городской доктор поделится с губернским тем, что он увидел, я должен понимать, что именно он увидел.

Ну что я за дура, в самом деле! Нашла время сопли разводить.

— Гипс его заинтересовал, — хмыкнула я.

Пришлось рассказать, как Генрих Иоганнович ощупал затвердевшую повязку, расспросил, как я ее накладывала, и не стал снимать, хотя мог бы заменить на что-нибудь привычное.

— Он сказал, что способ разумный, — закончила я. — И что будет наблюдать за рукой.

— Это не может не радовать. Значит, на этот час у нас есть следующее: ребенок жив, рука теплая, пальцы движутся, городской доктор повязку не снял. Все прочее держится на твоих словах и рассказах людей, которые не понимают, что видели.

— Если бы рядом был кто-то понимающий, что именно он видит, возможно, мне бы не пришлось действовать.

— Это объясняет, почему ты действовала. Но не говорит, в каком праве.

— Тварь я дрожащая или право имею, — не удержалась я.

— Философию и богословие оставь отцу Павлу. В этом я некомпетентен. — Андрей поднялся. — Надеюсь, Григорий Иванович не скажет мне ничего, что я бы не услышал от тебя.

— Думаю, что скажет — но его интерпретацию фактов я оставлю ему.

Андрей кивнул.

— Если он приедет к мужу с требованием унять жену — разговор будет коротким. Но если губернский доктор потребует от губернатора пресечь незаконное лечение в казенном заведении… — Он не договорил.

Мне очень хотелось сказать: «Ну ты ведь что-нибудь придумаешь?» Но вместо этого я сказала другое:

— Что мне за это грозит?

— Ты только сейчас об этом спрашиваешь?

— Раньше было не до того.

Он выдержал паузу.

— Статья тысяча семьдесят восьмая Уложения о наказаниях. «Кто, не имея установленным порядком полученного звания доктора или лекаря либо особого дозволения надлежащего начальства, будет постоянно заниматься лечением внутренних или наружных болезней, подвергается аресту от трех недель до трех месяцев или денежному взысканию от десяти до ста рублей. После наказания — два года полицейского надзора и публикация в столичных и местных губернских ведомостях».

Отлично. Просто великолепно.

Арест. Полицейский надзор. И, чтобы жизнь медом не казалась, объявление на всю империю: губернаторша Дубровская попалась на незаконном врачевании.

Андрей молчал, испытующе на меня глядя.

— Я не собираюсь бегать от ответственности, если Григорий Иванович даст делу ход. — Я сглотнула. — Как это отразится на тебе?

В его глазах промелькнуло удивление.

— А как ты думаешь?

Я опустила голову. Твою ж… Подставилась сама — полбеды. То, что я подставила мужа — пусть нелюбимого, пусть я не выбирала быть его женой, — куда серьезнее.

Потом до меня дошло кое-что еще.

«Постоянно заниматься лечением».

— А… не постоянно?

Он усмехнулся:

— По необходимости и человеколюбию безвозмездно помогать больным советами и сообщением известных им средств лечения можно.

Я выдохнула.

Андрей покачал головой и добавил:

— Но он может вспомнить о статье тысяча восемьдесят первой. Давшие дозволение на врачебную практику лицам, не имеющим всех требуемых законом свидетельств, подвергаются взысканиям и наказаниям, определенным…

— Ты мне не разрешал! — перебила я.

Андрей замер.

— Ты прямо запретил мне лечить воспитанников, — затараторила я, не давая ему вставить и слова. — Письменно. «От всяких медицинских назначений и употребления лекарственных средств вам надлежит воздерживаться». У Колычева есть распоряжение, в Приказе наверняка тоже осталась копия. Никто не сможет сказать, что ты позволил мне заниматься врачебной практикой!

Он молча смотрел на меня. Я только сейчас сообразила, что стою, вцепившись пальцами в край стола, и мне отчаянно не хватает воздуха. Я заставила себя вдохнуть глубоко и медленно. Села, старательно расправляя складки юбки.

Андрей молчал.

— Никто не сможет сказать, что ты мне разрешил, — добавила я уже спокойнее.

Андрей молчал так долго, что я успела пожалеть о каждом произнесенном слове.

— Никто не сможет сказать, что я тебе разрешил, — повторил он наконец.

— Именно.

— Ты понимаешь, что только что радовалась возможности принять все последствия на себя одну?

Я пожала плечами.

— Я сказала, что не буду бегать от ответственности.

— Анна, — медленно произнес он. — В следующий раз, когда решишь спасать меня от последствий, постарайся для начала не создавать их.

— Я могу постараться, но не обещаю, что получится.

— Хотя бы рассказывай мне до того, как последствия войдут ко мне в кабинет. Как сегодня.

— В этом ты можешь быть уверен.

Он зачем-то задержался на пороге. Произнес в пространство, не глядя на меня:

— Понятно.

Лично мне совершенно ничего не было понятно, и, судя по его лицу, ему тоже.