Глава 8

Григорий Иванович не явился ни завтра, ни послезавтра.

Зато я за эти два дня дважды успела съездить в приют и еще раз послать Марфу узнать о Петьке. Рука отекла, как и должна была, но пальцы оставались теплыми, розовыми и шевелились, бинт не врезался, гипс держал. Генрих Иоганнович тоже наведывался, хмурился, щупал пульс и велел пока ничего не трогать. Я и не собиралась, честно говоря.

В первые сутки мальчишка лежал бледный, злой и сонный, ругал горькое лекарство и не позволял даже Анфисе Петровне поправить одеяло. К вечеру второго дня он уже показывал младшим «каменную руку» и уверял, что почти не орал, когда ее вправляли.

Потом приехала с визитом Белозерова. Для разнообразия визит оказался не деловым. Впрочем, для светской жизни познакомить племянницу с губернаторшей было очень даже важным делом.

К тому времени, как они появились, я уже сидела в гостиной, изображая хозяйку дома. Изображать приходилось не в одиночестве: с визитом пожаловала мать очередной барышни на выданье, с дочерью. Судя по тому, как обе косились на двери при каждом шаге в коридоре, губернаторша интересовала их значительно меньше отсутствующего генерала.

Я развлекалась, наблюдая, как мать ненавязчиво направляет дочь к креслу, откуда лучше всего виден вход. Дочь послушно уселась, расправила юбки и приняла задумчивый вид. Возможно, в девичьих пансионах существовал отдельный урок: как выглядеть совершенно случайно оказавшейся на пути неженатого мужчины.

Приедет ли Вранов к обеду, я не знала — мне генерал точно не докладывал. Но по всему выходило, что будущему семейному счастью вряд ли суждено сбыться сегодня.

Дверь снова открылась. Барышня заметно выпрямилась, мать оборвала фразу на полуслове.

Вошла Софья Андреевна. За ней — незнакомая женщина и мужчина. Не генерал.

Девушка в кресле сникла так быстро, что мне стало почти совестно. Почти.

Я поднялась навстречу гостям.

— Анна Викторовна, позвольте представить мою племянницу, Светлану Сергеевну, — сказала Белозерова. — И ее супруга, Михаила Павловича.

Племянница на первый взгляд показалась мне совсем молодой, даже, наверное, чуть младше меня нынешней. Она присела в реверансе не слишком ловко: мешал округлившийся живот, судя по которому, срок был уже изрядным.

Михаил Павлович выглядел старше жены лет на десять. Высокий, худощавый, с усталым лицом человека, который последние недели больше занимался женой, лошадьми, постоялыми дворами и багажом, чем собственным удобством. Держался он спокойно, но стоял чуть ближе к жене, чем требовали светские приличия, словно все еще опасался, что ее качнет после долгой дороги.

— Софья Андреевна рассказывала о вас много хорошего, — сказала я, обращаясь к племяннице.

— Тетушка слишком добра, — отозвалась та.

Голос у нее оказался приятным, а улыбка — живой. Дама не походила на робкую родственницу, привезенную под покровительство внимательной тетки, и мне это понравилось.

— Давно ли вы прибыли в Светлоярск? — спросила я, жестом предлагая им сесть.

— Третьего дня, — ответил Михаил Павлович. Садиться он не стал, встал за креслом жены, положив руку на его спинку, и мне показалось, что он с гораздо большим удовольствием опустил бы ладонь на плечо жены. Увы, светские приличия запрещали даже входить в комнату под руку с собственной супругой. — Последние переходы дались тяжелее всего. Днем дорогу развозит, ночью прихватывает, и к утру она превращается в бугры почти каменной твердости.

— Михаил Павлович преуменьшает, — вмешалась Белозерова. — На одной станции они просидели почти сутки: на санях дальше не пройти, а на колеса еще не пересесть. Слава богу, потом дорога выправилась.

— Зато теперь мы здесь, — сказала Светлана Сергеевна, оглядываясь на мужа.

Когда она снова села ровно, пальцы легли на подлокотник кресла, и я заметила, как глубоко обручальное кольцо врезалось в кожу. После такой дороги отеки были неудивительны, и все же я задержала взгляд на ее руке чуть дольше, чем стоило бы.

— Надолго ли вы к нам? — спросила я.

Михаил Павлович снова переглянулся с женой.

— Светлана Сергеевна — до разрешения от бремени. А я через два дня отправляюсь дальше, в Пятигорск.

На мой взгляд, на таком сроке вообще не следовало бы пускаться в путь, но обстоятельства, конечно, бывают разными. Белозерова будто прочла эту мою мысль.

— В Петербурге Свету было не с кем оставить. Родители ее умерли два года назад, во время холеры. Родных Михаила Павловича тоже давно нет. Поэтому он довез ее до меня, а теперь может спокойно устраиваться на новом месте.

— Я рассчитываю к лету найти подходящий дом и приехать за семьей, — добавил Михаил Павлович.

— Что за место вы получили в Пятигорске? — полюбопытствовала маменька барышни.

— При Дирекции Кавказских Минеральных Вод, по строительной части. Там теперь много работ: казенные здания, дороги, водопровод. Надеюсь показать себя хорошо.

Он не стал договаривать, и так было понятно. На Кавказе сейчас карьеры и должности делались быстро, взять хоть Вранова. И после возвращения оттуда тоже, Андрей мог бы подтвердить.

— Значит, не самая дикая часть Кавказа, — заметила я.

— Я тоже утешаю этим супругу. В Пятигорске, говорят, есть общество, театр и летом едва ли не больше столичных дам, чем местных жителей.

— Именно столичных дам там и не хватало, — пробормотала Софья Андреевна.

Племянница успокаивающе ей улыбнулась.

— Жаль, я не застал Николая Алексеевича, — продолжил Михаил Павлович. — Хотел расспросить его о местах и дороге.

Барышня у окна снова оживилась. Видимо, одно упоминание генерала уже давало надежду, что он все-таки материализуется к обеду.

— К сожалению, не могу сказать, когда он вернется, — сказала я. — Но, пока вы не уехали, я буду рада видеть вас в нашем доме. Возможно, вы сумеете застать генерала. Хотела бы пообещать вам что-нибудь определенное, но не могу: мужчины занимаются своими делами и не отчитываются перед дамами.

За дверью послышались мужские голоса. Барышня выпрямилась. Дверь открылась.

Первым вошел Григорий Иванович, за ним Андрей. Генерала не было, и, поняв это, барышня снова сникла, но мне было на это наплевать.

Григорий Иванович увидел меня и поклонился с обычной сдержанностью. Ни торжества обвинителя, наконец добравшегося до преступницы, ни сурового врачебного негодования на его лице не обнаружилось, однако это еще ни о чем не говорило.

Взгляд Андрея встретился с моим.

— Григорий Иванович приезжал ко мне в присутствие обсудить печать наставления об оспопрививании, — сказал он. — Я пригласил его отобедать у нас.

Значит, не по мою душу. Это утешало. Немного.

Последовали новые поклоны и представления. Услышав о назначении Михаила Павловича, Андрей посмотрел на него с большим интересом, чем обычно уделял случайным гостям.

— Вы надолго задержитесь в Светлоярске?

— До воскресенья, ваше превосходительство. Если дорога позволит.

— Приезжайте завтра к обеду, я буду рад вас видеть. И предупрежу Николая Алексеевича, знакомство может оказаться полезным для вас обоих.

Михаил Павлович поблагодарил, барышня приободрилась. Готова поспорить — завтра они с маменькой снова явятся на обед. Будет забавно, если явятся и Ладынины. Я даже задумалась на миг — сказаться ли завтра занятой или выйти к обеду посмотреть на битву за жениха?

— По строительной части, говорите? — уточнил Андрей, садясь на диван рядом со мной. — Чем именно вам предстоит заниматься?

— Пока всем понемногу. Сметами, подрядами, ремонтом казенных строений. Управление расширяет работы: казенные здания, дороги; а людей не хватает.

— Людей никогда не хватает, — заметил Андрей. — Особенно тех, кому можно доверить смету и не пересчитывать следом каждую сажень камня.

Михаил Павлович улыбнулся:

— Боюсь, именно пересчитывать мне поначалу и предстоит. Камень, лес, известь, гипс…

— К слову о гипсе, — неожиданно оживился Григорий Иванович. — Генрих Иоганнович на днях принес мне весьма любопытную мысль.

Я напряглась.

— Он предложил использовать гипс для закрепления переломов, — продолжил доктор. — Не в виде обычной присыпки, разумеется. Гипс втирается в полосы полотна, затем их смачивают и накладывают на поврежденную конечность. После высыхания получается твердая повязка, точно повторяющая ее форму.

Андрей не повернул ко мне головы. Только пальцы его, лежавшие на колене, едва заметно шевельнулись.

— Вместо лубков? — спросил Михаил Павлович.

— Именно. Разумеется, способ еще надлежит испытать. Мы условились, что при первом подходящем случае Генрих Иоганнович известит меня.

Значит, подробностей не рассказал. Ни про Петьку, ни про перелом, ни про то, кто именно запаковал мальчишке руку в гипс. Воздуха в гостиной внезапно стало больше.

— Любопытно, — сказал Андрей. — Такой материал пластичен, легок и быстро твердеет.

— Вы рассуждаете как инженер, — усмехнулся Григорий Иванович.

— А вы полагаете, инженеру не дано оценить удачное решение?

— Отчего же? Иногда взгляд со стороны позволяет увидеть в привычной задаче то, чего не замечает специалист.

Андрей наконец посмотрел на меня.

— Или внести в известный способ нечто свое.

Я опустила глаза.

Комплимент был предназначен мне. В этом я почти не сомневалась. Только своего в гипсовой повязке у меня было примерно столько же, сколько у Прометея в устройстве огня.

— Пригодилось бы при перевозке раненых, — продолжал Андрей. — Лубки, должно быть, сбиваются на каждой выбоине.

— Это мы тоже обсуждали с Генрихом Иоганновичем, — кивнул Григорий Иванович. — В госпитале больного можно уложить и не трогать. Но до самого госпиталя его приходится везти верстами, зачастую по дорогам, которые и дорогами можно назвать лишь из человеколюбия. Если повязка действительно надежно удерживает кости от смещения, польза может быть немалая.

Обсуждали. Я сделала невозмутимое лицо.

И вот вроде бы какая разница, кто предложил, главное, что при переломе человеку не придется неделями лежать в лубках, боясь лишний раз пошевелиться. Тем более что идея все равно не моя.

Оказывается, разница была. Просто признаться в этом даже себе было неприятно.

— Одна остроумная мысль еще не делает переворота во врачебном искусстве, — продолжил Григорий Иванович. — Но проверить ее следует.

— Разумеется, — согласился Андрей.

На этом тема, к счастью, иссякла. Михаил Павлович вернулся к дорогам и подрядам, Софья Андреевна принялась расспрашивать, сколько времени займет путь до Пятигорска, а барышня у окна снова начала прислушиваться к каждому звуку в коридоре.

Светлана Сергеевна подняла руку поправить выбившуюся прядь. Движение вышло медленным, словно рука стала тяжелее обычного. Она посмотрела на свою кисть.

— Неделю назад кольцо хорошо сидело, а теперь не снимешь.

— Такое случается. Дорога, усталость, — проворковал Григорий Иванович. Женщина благодарно улыбнулась ему.

Я перевела взгляд на ее лицо, отмечая легкую одутловатость век.

Дорога, постоялые дворы, хорошо если без клопов, недосып, возможно, солонина как основное питание в пути. Все было объяснимо, но не обращать на это внимания у меня уже не получалось.

— Вы, должно быть, очень устали от дороги, — сказала я.

Светлана Сергеевна улыбнулась.

— Последние дни дались тяжело. Но теперь уже можно отдохнуть.

— Она почти не жаловалась, — вставил Михаил Павлович.

— Потому что жалобы не сокращают время в пути.

— Зато помогают окружающим понять, что вам плохо, — заметила я.

— Мне не плохо. Только все стало тесным. Перчатки, кольца… — Она попыталась повернуть обручальное кольцо и тут же оставила. — Софья Андреевна говорит, после родов пройдет.

— Пройдет, — уверенно сказала Белозерова. — У твоей матери перед первыми родами было то же самое.

Светлана Сергеевна кивнула и на мгновение прикрыла глаза.

Сообщили, что обед подан. Михаил Павлович предложил жене руку, та оперлась на нее чуть тяжелее, чем требовалось, чтобы сделать одно неловкое движение, вставая с низкого кресла, но почти сразу выпрямилась.

За обедом говорили о местных подрядах и дорогах — как будто кроме дорог тем за этим столом больше не существовало. Гостьи ели мало: барышня с маменькой, кажется, утратили аппетит, окончательно уверившись, что генерал к столу не явится. От Светланы Сергеевны аппетита за двоих я тоже не ждала: ребенок наверняка уже подпирает желудок, возможно, мучает изжога. Да и сам визит мог ее утомить.

К концу обеда я насчитала уже столько убедительных объяснений, что могла бы открыть лавку и продавать их поштучно.

Гости начали разъезжаться почти сразу после кофе. Михаил Павлович еще раз поблагодарил Андрея за приглашение на завтра. Белозерова укутала племянницу так, словно до ее дома предстояло добираться через Северный полюс, и увезла обоих.

Маменька с дочерью задержались еще на несколько минут — вероятно, из принципа, — но в конце концов тоже признали поражение.

Григорий Иванович собирался прощаться и уходить, когда я попросила:

— Можно вас на пару слов?

— К вашим услугам, Анна Викторовна.

— Вы обратили внимание на Светлану Сергеевну?

— На племянницу Софьи Андреевны? Разумеется.

— У нее сильные отеки. Вы заметили, как натянулись чулки на щиколотках?

Григорий Иванович моргнул, будто я спросила о чем-то неприличном.

— Кольцо врезалось в палец. И лицо…

Теперь во взгляде доктора промелькнуло раздражение.

— Анна Викторовна, она несколько недель провела в дороге и находится на последних месяцах беременности.

— Это очевидно.

— Тогда что именно вас удивляет?

— Удивляет — ничего. Но мне не нравится ее состояние.

— Анна Викторовна, вы увидели у беременной женщины отеки после тяжелой дороги. Ничего более.

— А если все не так просто?

— Что именно?

И вот что ему сказать, спрашивается? О головной боли и мушках перед глазами я не расспрашивала. Анализ мочи на белок? Его не проводили. Давление измерить было нечем, а объяснить, зачем это делать, стало бы отдельным удовольствием.

— Вы недавно серьезно болели, Анна Викторовна, и перенесли серьезную утрату, — мягко сказал доктор. — Немудрено, что после всего вам всюду мерещится начало несчастья.

Зато мне не мерещился отек, но говорить об этом вслух было явно бессмысленно. Мне остро захотелось побиться головой об стену.

— Молодая женщина доехала до родных, муж рядом, срок подходит к концу, — ворковал доктор. — Ей нужны покой, сон и уверенность, что все идет как должно. Не заставляйте ее искать болезнь там, где пока нет никаких признаков болезни.

Успокойте беременную, уложите баиньки и сами не волнуйтесь. Именно это он сказал. Только длиннее и вежливее.

— Софья Андреевна достаточно разумна, чтобы вызвать врача, если ее племяннице станет дурно.

Если станет дурно. То есть предполагалось ждать, пока не станет совсем плохо. Попытаться как-то предупредить возможное ухудшение… Опять же, как — в этих-то условиях?

Видимо, лицо у меня стало очень выразительным, потому что Григорий Иванович все так же мягко спросил:

— Милостивая государыня, что вы хотите от меня? Чтобы я ворвался в чужой дом под предлогом, что Анне Викторовне не понравилось, как выглядит гостья его хозяйки, и начал раздавать рекомендации, о которых меня не просили?

Я мысленно выругалась. Меня заносит. В прежней жизни я бы не стала влезать не в свое дело.

В прежней жизни я знала, что квалифицированная медицинская помощь доступна по звонку в кратчайшие сроки.

— Вы правы, Григорий Иванович. — Пришлось это признать.

— Я напишу Софье Андреевне, чтобы посылали за мной, если отеки усилятся или появится сильная головная боль. Но все же, полагаю, вы излишне впечатлительны.

Я медленно кивнула.

— Благодарю, Григорий Иванович.

Он тоже поклонился, считая разговор законченным. Возможно, для него он и закончился, а мне, пожалуй, придется зачастить с визитами к Белозеровой.