Глава 32

Сквозь сон звякнуло что-то металлическое. Тихо плеснула вода. Я лежала с закрытыми глазами — настроение было подозрительно хорошим, но шевелиться не хотелось.

Только подушка почему-то была неожиданно твердой. Я заерзала и обнаружила рядом очень теплого Андрея. Открыла глаза, чуть отодвинулась, чтобы видеть его лицо. Жесткая подушка оказалась его плечом.

Второй рукой он обнимал меня за талию. Волосы взлохмачены, на лице щетина. Никогда не видела его таким. Обычно к завтраку выходил безупречно выбритый, идеально причесанный, одетый с иголочки губернатор.

Этот мне нравился больше.

Пару секунд мы просто смотрели друг на друга.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе.

Он улыбнулся. Коснулся моей щеки, я потянулась, прижимаясь к его ладони.

Жизнь все же прекрасная штука.

Что-то звякнуло. Потом плеснуло.

Что там…

Я начала приподниматься на локте, когда из-за ширмы, закрывающей вход в уборную, появилась Марфа.

Я пискнула и ткнулась носом в подмышку мужа.

Нет, своего тела я не стеснялась. Но в такой ситуации раньше оказываться не приходилось.

— Доброе утро, Марфа, — спокойно сказал Андрей.

— Доброе утро, барин. И вам, барыня.

Пришлось поднять голову. Щеки горели. Марфа поклонилась и удалилась из комнаты едва ли не бегом. Я уставилась в закрывшуюся дверь. Потом зачем-то натянула одеяло повыше.

Марфа, как всегда, незадолго до моего пробуждения пришла приготовить воду для утреннего мытья.

И обнаружила в постели двух совершенно раздетых людей.

— Она нас видела, — зачем-то сообщила я.

— Разумеется, — ответил Андрей таким тоном, будто я сказала, что солнце всходит на востоке.

— Я не привыкла просыпаться голой рядом с мужчиной под взглядами посторонних.

— Рядом с мужем, — поправил он. — И где ты видишь посторонних?

Я снова посмотрела в сторону двери. Андрей очень выразительно пожал плечами.

Вообще-то Марфа действительно не раз помогала мне одеваться, причесываться, видела в рубашке и без, и обычно я ее не стеснялась. Я вообще не из стеснительных.

Но это не означало, что я была готова исполнить ночной номер на бис еще и при ней.

Ладно, ничего подобного не было. Однако голого мужа в моей постели я ей демонстрировать тоже не намеревалась.

— Очень утешает, — буркнула я.

Андрей усмехнулся и сел. Разом стало прохладнее. Внутри что-то легонько кольнуло.

Но утро уже наступило, губернатору полагалось управлять губернией, а мне — заниматься чем-нибудь не менее полезным. Андрей сдвинулся на край кровати и наклонился за брошенной на пол сорочкой.

Я совершенно бессовестно уставилась на его спину.

Вчера я уже успела рассмотреть шрамы, провести по ним пальцами и даже коснуться губами. Но смотреть, как под кожей двигаются мышцы, когда он наклоняется, оказалось неожиданно приятно.

Андрей выпрямился и оглянулся, все еще держа сорочку в руках.

— Что не так?

— Все так, — заверила его я, продолжая беззастенчиво разглядывать.

Он хмыкнул. Чуть повел плечами, чтобы натянуть сорочку через голову.

Я тихонько вздохнула, когда полотно закрыло его. Захотелось немедленно стащить сорочку обратно.

Андрей поймал мой взгляд и улыбнулся.

— Я ничего не делаю, — сказала я. — А ты собирался одеваться.

— Именно этим я и занят. — Он наклонился за подштанниками.

За ними последовали брюки. Я продолжала смотреть. В конце концов, имею право смотреть на законного мужа.

Андрей застегнул брюки и вдруг сказал:

— Придется исповедоваться.

Я моргнула.

— В чем?

— Пост.

Я потрясла головой, пытаясь сообразить, при чем тут…

— Господи!

— Именно к нему этот вопрос и относится.

Я ошалело уставилась на него. Андрей поднял с пола жилет, встряхнул.

— Погоди. Ты совершенно серьезно собираешься каяться в том, что спал с собственной женой?

— Я должен покаяться в нарушении поста. Жена здесь ничего не меняет.

Я молчала, потому что цензурные слова закончились, а портить утро нецензурными не хотелось.

Андрей перекинул жилет через руку и наклонился за сюртуком.

— Впрочем, если от меня потребуется сожалеть о случившемся, возникнут затруднения.

Я прыснула.

Андрей поднял на меня взгляд.

— Губернатор Светлоярской губернии столкнулся с административной проблемой покаяния.

— Почему административной? — приподнял бровь он.

— Есть правило. Есть нарушение. Есть установленная процедура исправления. Но требуемый результат исполнитель обеспечить не способен.

Он попытался сохранить серьезное лицо.

Не получилось.

Я рассмеялась первой, Андрей — следом, и через несколько секунд мы уже оба хохотали совершенно неприлично для людей, которым вообще-то полагалось раскаиваться.

Потом я подумала еще кое о чем, и смеяться сразу расхотелось.

— Надеюсь, отец Павел не потребует подробностей.

Андрей тоже нахмурился.

— Каких именно?

— Ну мало ли. Вдруг покаяние должно быть настолько обстоятельным, чтобы рассказать, что именно предпочитает твоя жена?

Непохоже на отца Павла, но…

— Отцу Павлу подробности не понадобятся.

— Хорошо. Не хотелось бы, чтобы кто-то знал о моей семейной жизни то, что я не намерена никому сообщать.

— Я тоже, — кивнул он.

— Отлично. Значит, без подробностей и отягчающих обстоятельств.

— Каких именно?

— Что оба нарушителя ни о чем не жалеют. И одна точно склонна к рецидиву.

Андрей с улыбкой покачал головой.

— Отягчающие обстоятельства оставим при себе.

Он подошел к кровати и наклонился ко мне. Я потянулась навстречу. Поцелуй получился коротким, почти целомудренным. Отпускать Андрея не хотелось, и я задержала пальцы на его плече лишние полсекунды.

Утро. Работа. Губерния сама собой управляться не станет, да и ярмарка сама не соберется.

Когда за Андреем закрылась дверь, я снова захихикала.

Сорочка, брюки, жилет с сюртуком через руку, волосы дыбом, на щеках щетина. По меркам моего времени — вполне одетый мужчина, разве что не успел умыться и причесаться.

По местным — едва ли не полуголый.

Интересно, сколько человек он встретит по дороге до своих покоев?

Марфа вернулась через несколько минут с таким идеально-невозмутимым лицом, что я едва удержалась от смеха. Она помогла мне вымыться, одеться, справилась с прической и ни единым взглядом не напомнила о том, что обнаружила сегодня утром.

Настоящий профессионал.

К завтраку Андрей явился уже привычным. Выбритый, причесанный, шейный платок повязан безупречно, сюртук застегнут как положено. Если не знать, можно решить, что последние несколько часов его превосходительство провел исключительно за государственными бумагами.

Прислуга тоже была безупречна. Пожалуй, даже чересчур.

Я взяла чашку с кофе и подумала, что в жизни в большом доме со слугами все-таки есть некоторые неудобства. Некоторые вещи должны оставаться между супругами.

После завтрака я приготовила обе папки и велела закладывать дрожки.

В первую очередь я собиралась ехать к отцу Павлу. Обещания следовало выполнять, даже если при этом придется продемонстрировать, что память у меня девичья.

— Прежде всего должна перед вами извиниться, — сказала я. — Я обещала показать вам пьесу до цензора.

Он кивнул.

— А я забыла. Андрей забрал обе рукописи, потом передал Ивану Мартыновичу, и вспомнила я только вчера, когда получила их обратно.

Отец Павел раскрыл папку. На первом листе красовалось разрешение печатать — точнее, в данном случае ставить — и несколько цензорских пометок.

— Значит, цензор уже прочел.

— И разрешил. Но это не отменяет моего обещания. Если вы сочтете пьесу неподходящей для детей, ставить ее мы не будем.

Он испытующе посмотрел на меня.

— Даже после разрешения цензора?

— Иван Мартынович следит, чтобы мы не подрывали государственные устои. Вы, надеюсь, остановите нас, если в пьесе подразумевается что-то неподобающее для детей. Это разные задачи.

Он усмехнулся в бороду:

— Разумное разделение обязанностей.

— Я о том же. Жаль, конечно, будет, если выяснится, что Иван Мартынович работал зря, ну да не всем планам суждено сбываться.

— Государственные устои, как я понял, не пострадали.

— Они вообще оказались на удивление крепкими. Иван Мартынович пожертвовал только вольной дорогой и отсутствием царя в голове у Страшилы.

Отец Павел положил пьесу на стол.

— Я прочту и верну вам с посыльным. Заодно узнаю, кто такая Страшила.

— Благодарю.

— И, раз уж вы здесь, не могли бы вы прислать мне еще и ваш сборник? Я благословил Евдокию Степановну написать для него статью, но хотел бы убедиться, что она будет в приличном окружении.

Я протянула ему папку. Воспитание детей в христианском духе, помощь нуждающимся, домашние расходы, чистота, уход за больными, питание детей. Приличнее окружение придумать было трудно.

И сведения, необходимые девице. «Перед вступлением в брак» я, подумав, все же вычеркнула.

Я замерла. Кажется, пранк начал выходить из-под контроля.

Отец Павел потянул чуть сильнее, я вцепилась в уголок папки.

— Что-то не так, Анна Викторовна?

— Вообще-то… здесь есть одна статья, от которой я готова отказаться.

Он чуть приподнял брови.

Я забрала папку обратно, нашла нужное место и раскрыла перед ним.

— Вот эта.

Отец Павел прочитал заголовок вслух. Быстро перебрал листы, не вчитываясь. Поднял голову.

— Вы написали немало для статьи, от которой готовы отказаться.

— Видите ли, изначально она предназначалась в жертву цензору. Но, поскольку Иван Мартынович умен, статья должна была выглядеть убедительной.

— В жертву цензору?

— Сборник получился слишком благонадежным. Я подумала, Ивану Мартыновичу будет неловко поставить разрешение, не вычеркнув вообще ничего. Поэтому решила дать ему статью, в которой он наверняка найдет что-нибудь неприличное.

Отец Павел опять перебрал листы.

— Похоже, он нашел, и довольно много.

— Но статью почему-то все равно пропустил.

— Почему-то, — повторил за мной он.

Я вздохнула.

— Признаться, я увлеклась. Поэтому очень старалась, чтобы статья была полезной и не содержала ничего по-настоящему непристойного.

Отец Павел снова усмехнулся в бороду.

— Значит, вы написали статью, которую считаете полезной, постарались изложить все пристойно, а теперь готовы отказаться от нее потому, что цензор не сделал того, чего вы от него ожидали?

Если сформулировать именно так, идея действительно начинала выглядеть несколько странно.

— Изначально я писала ее не ради сборника.

— А ради цензора.

Я кивнула.

— Если вы сочтете, что статье здесь не место, я ее уберу. Сборник должен приносить пользу. Если мое желание дать знать девочкам, что менс… месячные очищения не смертельная болезнь, вызовет вокруг него скандал, ни о какой пользе говорить не придется.

— Вы считаете написанное неверным? — спросил отец Павел, не поднимая головы от текста.

— Нет.

— Вредным?

— Тоже нет.

— Тогда я сначала дочитаю.

Я кивнула и вернулась в кресло. Надо было взять с собой вязание.

Наконец отец Павел перевернул последний лист.

— И что именно вы собирались здесь принести в жертву цензору?

— Все целиком, если потребуется.

— Я понял. Что в ней, по-вашему, неприлично?

— Насколько я могу судить, сам предмет разговора.

Отец Павел помолчал.

— Он существует независимо от того, говорят о нем или нет.

Я моргнула.

— То есть вы не против?

— Я не вижу греха в том, чтобы мать объяснила дочери, что происходит с девочкой, когда она взрослеет. Куда хуже, если девочка испугается и решит, что заболела или наказана Богом.

Вот именно.

— Но? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Почему непременно «но»?

— Потому что обычно после такого вступления оно следует.

— Я бы добавил, что, если мать сама не чувствует себя уверенно, разговаривая с дочерью о таких вещах, поговорить может бабушка или другая близкая женщина. Но статья уже одобрена цензором, и любые исправления придется посылать ему повторно.

Он закрыл папку и протянул ее мне.

— Неудачный у вас, Анна Викторовна, получился козел отпущения.

— Просто отвратительный, — согласилась я.