Глава 33

От отца Павла я поехала к Варваре и с огромным удовольствием отдала ей сборник. Статьи собраны, рисунки Градовой готовы, цензор разрешил; на этом моя компетенция заканчивалась. Какой выбрать шрифт, как расположить текст и иллюстрации, что и в каком порядке пускать в работу — задача Варвары. Невозможно быть универсальным гением, а в типографском деле я понимала примерно столько же, сколько Варвара — в акушерстве. Договорились, что перед печатью она пришлет мне корректуру, после чего я с чистой совестью вычеркнула из мысленного списка еще одну задачу.

Фридрих шел на поправку. Конечно, полностью выздороветь ему вряд ли удастся. Но сейчас он вполне уверенно сидел в кровати, когда я вошла — читал книгу, сам перелистывая страницы здоровой рукой. И письмо у него стало четче. Даже если речь и не восстановится — а я все же надеялась, что она восстановится, — он сможет общаться с людьми.

Следующие дни понеслись быстрее, чем мне хотелось. Отец Павел вернул пьесу, сообщив, что возражений у него нет, я передала ее Ольге, и та начала регулярно ездить в приют. Иногда я приезжала на репетиции, проверяла, не слишком ли утомляют детей, и больше не вмешивалась. Учительница начальных классов в постановке детского спектакля разбиралась совершенно точно лучше акушера-гинеколога.

Варвара прислала корректуру. Потом еще одну. Сумской занимался билетами на ярмарку, откуда-то постоянно возникали желающие что-нибудь пожертвовать, продать или устроить, и время от времени требовалось решить вопрос, который без меня почему-то решаться отказывался.

Вроде бы ни одно из этих дел не требовало моего постоянного присутствия. Все вместе создавали весьма ощутимую занятость. Но время заезжать к Светлане я находила.

Хуже ей не становилось. Лучше тоже. Отеки держались. Белок — Григорий Иванович тоже начал проверять его регулярно — никуда не делся. Иногда болела голова, иногда нет. Светлана послушно лежала, скучала, читала, жаловалась на то, что скоро разучится ходить, и в целом выглядела вполне прилично для женщины, над головой которой у меня мысленно мигала огромная красная надпись «Ждем катастрофу».

Больше всего меня бесил пульс. Он оставался напряженным. Не настолько, чтобы я могла уверенно сказать: давление высокое. Но достаточно, чтобы каждый раз, убирая пальцы с запястья Светланы, я злилась оттого, что не могу получить конкретные цифры.

Однажды мое терпение лопнуло. Вернувшись от Белозеровой злая, как собака, я взялась за карандаш и бумагу.

Андрей, как всегда, приехал из присутствия к ужину. Приставать к нему за ужином со своей идеей я не стала: незачем дергать уставшего и голодного человека. Хотя, признаюсь, дождаться вечера было непросто.

Вечера мы теперь проводили в гостиной. Андрей читал что-нибудь, иногда вслух, для меня, я вязала. Иногда он ворчал на очередную чиновничью дурь, иногда я рассказывала, как прошел день. Не жаловалась, упаси боже. Жаловаться Андрею было бесполезно: вместо положенного «они дураки, а ты умница» он немедленно начинал рассказывать, как исправить ситуацию.

Чаще мы просто молчали, время от времени поглядывая друг на друга, и молчание это получалось удивительно уютным. И еще поводы покаяться в нарушении поста возникали неподобающе часто.

Когда мы расположились в гостиной после ужина, я вместо того, чтобы взяться за спицы, протянула Андрею чертеж, над которым промучилась половину дня.

— Не мог бы ты придумать, как сделать эту штуку? — спросила я, решив не начинать с «тыжинженер». — Или хотя бы сказать, к кому обратиться, чтобы он это придумал?

Андрей вернул на журнальный столик газету, которую не успел развернуть, взял лист. Несколько секунд он молча рассматривал мои художества.

— Что это? — сказал он наконец.

Вообще-то вверху было написано «тонометр». Но, кажется, нормальному человеку этого мира такая надпись ни о чем не говорила.

— Это прибор для измерения артериального давления.

— Я не вижу канюли, которая должна вставляться в артерию.

— В этом и смысл. В неинвазивности. То есть артерию вскрывать не надо.

Андрей снова посмотрел на чертеж.

— Объясни.

— Артериальное давление разное в фазе сокращения сердца и в фазе расслабления. Когда сердце сокращается и выбрасывает кровь — в фазе систолы — давление выше. Оно зависит в первую очередь от того, сколько крови сердце выбрасывает и с какой силой. Потом сердце расслабляется — наступает фаза диастолы. Давление снижается, но не до нуля: стенки артерий продолжают толкать кровь дальше, а мелкие сосуды сопротивляются ее току. В этой фазе величина давления в основном зависит от сопротивления сосудов и состояния их стенок.

Андрей внимательно слушал.

— Вот это, — я ткнула в рисунок, — манжета. Резиновая, чтобы не пропускала воздух, и ее обязательно нужно поместить внутрь неэластичной тканевой оболочки, которая будет ограничивать растяжение. Манжета оборачивается вокруг руки. Лучше всего вот здесь. — Я показала себе на плечо. — Через трубку нагнетается воздух в количестве, достаточном, чтобы на короткое время полностью пережать артерию.

— Где клапан? — тут же спросил Андрей.

— В смысле?

— Подать воздух относительно легко — да хоть надуть.

Я не была уверена, что просто надуть — в смысле, легкими — до нужного давления реально, однако не собиралась спорить сейчас из-за мелочей.

— Но он тут же выйдет обратно. Нужен либо клапан, либо зажим.

— Вот поэтому я и пришла к тебе. Я знаю принцип, но представления не имею, как оно все устроено.

— Хорошо, продолжай.

— Итак, когда мы пережали артерию, начинаем постепенно стравливать воздух из манжеты. Давление падает. Одновременно мы прослушиваем артерию.

— Пульс?

— Стетоскопом. Как только давление в манжете становится чуть ниже систолического, при каждом сокращении сердца кровь начинает прорываться через пережатую артерию. Это можно услышать с помощью стетоскопа. Отметка, на которой появились первые тоны, и будет систолическим давлением. Продолжаем выпускать воздух. Когда давление в манжете падает ниже диастолического, артерия уже остается открытой постоянно, ток крови выравнивается, и тоны исчезают. Получаем второе значение.

— А вторая трубка должна соединять манжету со столбиком ртути? — спросил Андрей.

— Да. Нужна шкала хотя бы до трехсот миллиметров.

— Тогда стеклянный капилляр придется делать под заказ. Барометрический почти втрое длиннее.

— Можно обрезать готовую?

— Можно, но проще заказать стеклодуву. — Он помолчал, взгляд стал отсутствующим. — Резервуар я рассчитаю. А выпускать нужно с какой скоростью?

Я на миг подвисла. Давление я измеряла бессчетное количество раз и делала это практически на автопилоте.

— Около двух миллиметров ртутного столба в секунду.

— Тогда простой зажим не подойдет. Нужно, чтобы он относительно тонко регулировался. Винтовой, пожалуй, будет в самый раз. А воздух нагнетать можно чем-то вроде спринцовки.

Я кивнула.

— Пожалуй, я могу сообразить, как это собрать, — сказал он наконец. — Но не в один день.

— В один день я и не требую.

— Лжешь, — хмыкнул он. — На самом деле ты бы не отказалась, чтобы я извлек готовый прибор из-за пазухи.

Я с улыбкой кивнула.

Андрей помолчал пару мгновений, став неожиданно серьезным, и спросил:

— Откуда ты?

Я снова зависла. Теперь надолго. Андрей терпеливо ждал.

— Точнее было бы сказать «из когда». — Я медленно подбирала слова. — Когда я умерла…

Я назвала дату.

— Умерла? — вскинулся он. Схватил меня за запястье, будто хотел убедиться, что я настоящая. — Вспомнил. Ты описывала… как будто действительно знала, каково это.

— Я упала с лестницы. Совершенно идиотская кончина.

Он помолчал, так и не выпуская мою руку.

— Выходит, твое прежнее «сейчас» — почти двести лет вперед?

— На таком расстоянии действительно «почти».

— Не будь занудой, это моя прерогатива. И такие штуки, — Андрей снова указал на чертеж, — там, в смысле, тогда обычны?

— Да. Беда в том, что я ими пользовалась, а не делала их. — Я развела руками. Точнее, свободной рукой. — Я неплохо знаю химию, физику на уровне закона Ома и «е равно эм-це квадрат»…

— Что, прости?

— Энергия покоя тела равна произведению массы на квадрат скорости света.

— Как одно связано с другим?

— Спроси Эйнштейна.

— Полагаю, он тоже еще не родился? — Андрей приподнял бровь. — Очень удобно.

— Когда-то я учила это в школе, сдала экзамен и старательно забыла. Я хорошо знаю историю акушерства и гинекологии, потому что преподавала ее студентам… да я вообще люблю свою профессию. Любила.

— Студентам? — На лице Андрея отразилось замешательство. — То есть в твое время женщина не только может получить высшее образование, но и преподавать в университете?

— Да.

Было заметно, что переварить такое нормальному человеку сложно.

— И много вас таких? В смысле, женщин? Врачей? Университетских преподавателей?

— В моей профессии большинство — женщины.

Он потер лоб.

— Ладно. Ты говорила про историю.

— Да. — Я с облегчением ухватилась за понятную тему. — Я помню историю своей профессии, но историю России — пунктиром. Петр Первый, дворцовые перевороты, императрицы… Потом какого-то царя взорвали, то ли Александр…

— Замолчи! — резко оборвал меня он.

Я огляделась. В гостиной кроме нас никого не было.

— Думаешь, прислуга подслушивает?

— Не думаю. Думаю, что мне не нужно знать лишнего.

— Почему? — вырвалось у меня.

Слишком уж это не походило на дотошного Андрея.

Андрей некоторое время молчал.

— Потому что, если ты скажешь мне, какого государя убьют, когда и при каких обстоятельствах, я уже не смогу этого не знать.

Я уставилась на него.

— И?

— И буду обязан решить, что с этим делать. Предупредить? Кого? На каком основании? Под каким предлогом?

М-да. Губернатор пишет в Тайную канцелярию, или как тут называется местное ФСБ, что в таком-то году такого-то царя взорвут и он знает это потому, что так ему сказала его жена из будущего.

И даже если не жена и не из будущего. Даже если он найдет какое-то правдоподобное объяснение. А откуда у тебя, мил человек, такая информация? А не провокатор ли ты? А не хочешь ли смуту посеять?

— Молчать? — продолжал Андрей. — А если можно было предотвратить?

Он говорил вроде бы спокойно, но пальцы сжали подлокотники кресла.

— Пока я не понимаю, что делать с таким знанием, лучше мне его не иметь. И я не уверен, что когда-нибудь смогу понять, что делать.

Для меня это было историей. Параграфы из учебника, большая часть которых благополучно выветрилась из головы. Для Андрея — будущее. Страны, в которой он жил. Его собственное.

Надо ли ему знать, что через какие-то шестьдесят семь лет происхождение, чин и фамилия могут внезапно оказаться очень веской причиной поставить человека к стенке? У него есть шансы дожить до этого времени. Его потомки точно доживут.

А ведь это будут и мои потомки. И я сама. У меня еще больше шансов дожить. Если до того меня не прикончат очередные роды или какая-нибудь пневмония.

— Анна? Ты побледнела.

— Ты прав. Это выше человеческого разумения. — Я потрясла головой.

Остается надеяться на эффект бабочки. И исподволь готовиться к тому, что, возможно, случится, если эти надежды не оправдаются.

Но это потом. Когда я сама смогу переварить прошлое, внезапно ставшее будущим.

— Вот это другое дело. — Андрей поднял мою схему тонометра, возвращая меня в реальность. — Физика. Химия. Математика. Они неизменны.

— Думаю, физики моего времени с тобой бы не согласились, — хмыкнула я.

— Запиши, пожалуйста. Что вспомнишь.

— Что именно?

— Все, что вспомнишь. Даже если обрывочно. Только не историю.

— Постараюсь, — кивнула я.

Вот так, совершенно незаметно, у меня появилась еще одна работа.