Глава 34

Через несколько дней Андрей принес в гостиную небольшой деревянный футляр, похожий на коробку с шахматами — разве что пропорции немного другие, чуть больше альбомного листа. Светлое дерево покрывал слой воска, дающий глубокий, неброский блеск. Латунные петли, маленький крючок на коротком торце.

— Что это? — полюбопытствовала я.

Он улыбнулся и раскрыл футляр.

Крышка откинулась под прямым углом и осталась стоять вертикально. По внутренней стороне шла тонкая стеклянная трубка, внизу она изгибалась, уходя в резервуар, сейчас отливавший металлическим блеском. Между резервуаром и трубкой стоял крошечный стеклянный же кран. Рядом с трубкой на дереве виднелась вырезанная шкала — от нуля до трехсот. Миллиметров, судя по всему.

От небольшого расширения рядом с резервуаром отходила резиновая, или, как здесь говорили, гумми-эластичная трубка. Она тянулась к свернутой тканевой манжете. От манжеты тянулась вторая трубка, соединенная с грушей.

— Господи, — выдохнула я.

В медицинском кабинете детского дома, где я росла, было что-то похожее. Конечно, футляр был пластиковый, а не полированного дерева, резина выглядела старше меня, а как медсестра разбирала цифры на стершейся шкале, мне тогда и вовсе казалось неясным.

Когда я училась, таких уже не было. Исчезли вместе с кучей другого оборудования, не требовавшего батареек, программного обеспечения и сервисного обслуживания.

— Ты все-таки его сделал. — Я погладила теплое дерево.

Подняла взгляд на Андрея. Слов не хватало.

Он отступил на шаг.

— Если ты сейчас отреагируешь так же, как на сборник, испытание прибора придется отложить до завтра. В лучшем случае.

Я попыталась изобразить возмущение — не вышло, расплылась в улыбке.

— Ты недооцениваешь мою профессиональную выдержку.

— Я опираюсь исключительно на эмпирические наблюдения.

— Одно наблюдение — не статистика.

— Однако оно воспроизводимо. И я рассчитываю накопить выборку.

Я сморгнула невесть откуда взявшиеся слезы. Андрей шагнул ко мне.

— Анна? Я сказал что-то не то?

Я шмыгнула носом.

— Нет. Я просто становлюсь сентиментальной.

Он улыбнулся, провел кончиками пальцев по моей щеке, стирая слезу. Зачем-то откашлялся.

— Смотри. Сейчас ртуть заперта.

Он повернул краник рядом с резервуаром, и ртуть потекла в капилляр и замерла на нулевой отметке.

— После того, как закончишь измерение, нужно будет наклонить прибор, чтобы ртуть стекла в резервуар, и закрыть кран. — Он показал, как именно наклонить, но закрывать не стал. — Вот здесь, — он ткнул в латунную втулку между грушей и трубкой, — обычный шариковый клапан, как в любом насосе. С другой стороны отверстие придется закрывать пальцем, когда нагнетаешь воздух. Если хочешь, можно сделать клапан и там, но чем больше деталей, тем меньше надежность.

— Я вполне справлюсь и пальцем, — кивнула я.

— Вот этот винт для стравливания воздуха, — показал он.

Развернул манжету.

— Сперва я думал о пряжках, но решил, что это неудобно. Так проще.

Тканевая оболочка была раза в два длиннее резиновой камеры. И на конце ее по центру торчал крючок, а по ткани шел ряд металлических петель на расстоянии примерно в палец одна от другой.

— Так действительно намного удобнее, — согласилась я. — Ты на ком-то его испытывал?

— Только проверил, как манжета держит давление. Чтобы испытать, нужно понимать, насколько то, что он показывает, сопоставимо с реальными значениями.

— Тогда я сбегаю за стетоскопом, — подхватилась я.

Когда я вернулась, Андрей спросил:

— Что мне нужно сделать?

— Тебе — ничего.

Я завозилась с пуговками на рукаве. Андрей мягко перехватил мою руку, расстегнул сам. Чуть помедлил, прежде чем выпустить мое запястье, и я не торопилась его отнимать.

Чтобы засучить сам рукав, тоже пришлось повозиться: все же мода этого времени плевать хотела на удобство и уж тем более не могла предусмотреть тонометр, до которого еще почти полвека, если память мне не изменяла.

Я обернула плечо манжетой, привычно поддерживая подбородком край, чтобы она не сползала. Крючок зацепился легко.

— Выглядит так, как будто ты делала это десятки раз, — заметил Андрей.

— Так и есть.

Грушу в левую руку, стетоскоп… Пришлось вытянуть шею, будто черепаха, выглядывающая из панциря, чтобы поставить стетоскоп как надо. Я принялась качать. Ртуть поползла по капилляру, руку начало сдавливать. Сто шестьдесят. Пожалуй, хватит.

Я осторожно повернула винт. Воздух зашипел. Ртутный столбик пошел вниз — поначалу слишком медленно. Чуть довернула. Вот так.

Тишина.

Сто двадцать.

Тишина.

Первый тон — ясный, ни с чем не спутать. Сто десять. Тоны шли четкие, как метроном; вот стали тише и оборвались совсем.

— Сто десять на семьдесят, — сказала я.

— Что это значит?

— То, чего и следовало ожидать для женщины, потерявшей пару десятков фунтов веса во время болезни и до сих пор их не вернувшей, — пожала плечами я. — Нормальное, но по нижней границе нормы.

— Попрошу Тихона готовить тебе что-нибудь более питательное, — сказал Андрей.

О дивный мир, где муж требует от жены не диеты, а чтобы она побольше ела!

— Не стоит. — Я начала распускать манжету. — Слишком быстро набирать вес тоже нехорошо. Наверстаю со временем.

— Теперь мне. — Он взялся за запонку.

С мужской сорочкой оказалось проще. Я приладила манжету.

— Расслабь руку.

— Расслабил.

Как же!

— Расслабь, — повторила я. — И не смотри на тонометр так, будто он сейчас тебя укусит.

— От неизвестного науке прибора можно ожидать чего угодно.

— Ты сам его сделал.

— Не совсем сам. К тому же идея была твоя, и потому я готов ничему не удивляться.

— Будешь возмущаться, намеряю тебе такое, что сам не рад окажешься, — фыркнула я.

— Вот теперь я действительно начинаю опасаться.

Однако руку Андрей все-таки расслабил. Ненадолго.

— Насколько сильно должно сдавливать? — спросил он, когда ртутный столбик поднялся до ста пятидесяти.

— Еще немного.

Я стала стравливать воздух.

— Сто двадцать пять на восемьдесят.

— О чем должны говорить эти числа?

С поправкой на волнение, которое он старательно прятал, но я уже научилась замечать. И постный стол с его соленьями и квашеньями.

— В космонавты, возможно, не возьмут, но нормально.

— В космонавты? — переспросил Андрей.

Я вздохнула и покачала головой.

— Совсем я с тобой расслабилась. Услышит кому не надо.

— Не услышит. Запишешь?

— Запишу, — кивнула я.

— А откуда ты знаешь, сколько нормально, а сколько нет?

— Статистика. С тех пор, как этот способ стал доступен, давление мерили всем подряд на протяжении сотни с лишним лет. Данные накопились.

— То есть, возможно, здесь это твое «нормально» не совсем точно?

Я моргнула.

— Возможно.

Даже на моей памяти лабораторные нормы менялись несколько раз, и вовсе не потому, что менялись методики измерения — под влиянием перемен в жизни менялись и люди. А тут двести лет и совершенно другая популяция.

— Я бы собрал данные, исключительно из исследовательского интереса. Научишь пользоваться этой штукой?

Я представила, как губернатор сперва ходит по дому, надевая всем, кто не успеет увернуться, манжету на плечо и вслушиваясь в тоны через стетоскоп. Потом представила реакцию чиновников, если он и на службе продолжит собирать статистику, и рассмеялась.

— Научу.

Должны же у человека быть какие-то развлечения кроме работы. Сама-то я точно знала, кто будет следующим подопытным.

Когда я приехала, Светлана вышла в гостиную, тоном капризной девочки заявив, что отлежала все бока и что четверть часа в гостиной в приятном обществе ее развлечет. Я не стала спорить: четверть часа за городскими сплетнями действительно не повредит.

— А я привезла вам диковинку, — сказала я, — Андрей сделал прибор для измерения давления крови в сосудах. Такого нет, пожалуй, не только в России, но и во всем мире.

— В самом деле? — восхитилась Светлана. — Покажете?

Мне только того и надо было. Футляр, к слову, оказался на удивление удобным, и стетоскоп туда прекрасно поместился, можно было не носить его отдельно.

— А для чего это нужно? — полюбопытствовала Белозерова, пока я раскрывала футляр и разворачивала манжету.

Я открыла рот и не сразу нашлась, что ответить. Еще бы спросили, зачем измерять температуру.

— Чтобы знать давление.

Она смотрела на меня с вежливым вниманием. Действительно, исчерпывающее объяснение.

— Чтобы понимать, как работает кровообращение.

— Интересно, — сказала Белозерова, но было очевидно, что на самом деле ей по-прежнему совершенно непонятно, кому и зачем это могло бы понадобиться в практической жизни.

Я повернулась к Светлане.

— Вы позволите испытать его на вас?

— А это не больно?

— Может быть немного неприятно, когда сдавливает руку, но не более того.

— Тогда испытывайте.

Я как раз закончила нагнетать давление, когда в дверях появилась горничная.

— Господин доктор пожаловали.

— Проси, — сказала Белозерова.

Я выругалась про себя, но суетиться и прятать прибор было поздно. Да и не хотелось.

И выругалась снова, обнаружив сто пятьдесят на девяносто пять.

— Давайте попробуем на другой руке, — мило улыбнулась я.

— Что-то не так? — спросила Светлана.

— Я проверяю новый прибор, одного измерения для этого может быть мало.

Чистая правда, между прочим. И ничего кроме правды.

— А когда этот столбик начинает подпрыгивать, что это значит? — полюбопытствовала Светлана.

— Минуту, — шепнула я одними губами.

Сто пятьдесят на девяносто пять.

— Григорий Иванович, рада вас видеть! — За моей спиной Белозерова встала, чтобы поприветствовать гостя.

Я развернулась.

Доктор поклонился мне, неодобрительно нахмурился, увидев Светлану в кресле, и только после этого заметил прибор. Взгляд скользнул по ртутному столбику, резиновым трубкам, манжете на руке. Лицо у него стало очень интересным.

Разумеется, губернский врач не мог сказать губернаторше: «Что вы, мать вашу за ногу, делаете с моей пациенткой?» Но подумал он, конечно же, именно это.

— Здравствуйте, Григорий Иванович! — расплылась я в улыбке. — Вообразите, Андрей Кириллович сделал прибор для измерения артериального давления!

— Вы хотите сказать… — вскинулся было он, но, видимо, сообразил, что крови нет, да и вряд ли бы Софья Андреевна позволила вскрывать своей племяннице артерию, дабы удовлетворить нездоровое любопытство губернаторши. — … Не вводя канюлю в артерию?

— Именно, в этом вся и прелесть!

Я начала объяснять то, что уже объясняла Андрею несколько дней назад. Систола, диастола, давление в манжете, тоны. И по мере того, как я объясняла, недоверие на лице доктора сменялось восторгом.

— Это просто… невообразимо! Как Андрей Кириллович до такого додумался?

— Я восхищаюсь его умом, — сказала я чистую правду.

— Вы позволите? Раз уж надели этот прибор на Светлану Сергеевну? — Он улыбнулся ей. — А вы разрешите еще раз воспользоваться вами в интересах науки?

— Конечно. — Я уступила ему место.

Стетоскоп доктор взял свой.

— Сто пятьдесят и девяносто пять, — сказал он, выпрямляясь.

— Что это значит? — спросила Светлана.

— Не могу сказать. Пуазейль на собаках и лошадях получал значения от ста сорока до ста восьмидесяти, но вы, очевидно, не лошадь.

Светлана захихикала. Григорий Иванович повернулся ко мне:

— Анна Викторовна, Андрей Кириллович испытывал прибор на вас?

— Разумеется. — Я сняла манжету с плеча Светланы. — Можете измерить сами.

В этот раз получилось сто пятнадцать на все те же семьдесят.

Григорий Иванович достал записную книжку, зачеркал карандашиком.

— Мне тоже стало любопытно, — вмешалась Белозерова. — Можно?

У нее давление оказалось нормальным, сто двадцать на восемьдесят. У доктора — сто пятьдесят на девяносто. Возраст, а еще, судя по покрасневшим щекам и блестящим глазам, почтенный доктор здорово разволновался, представив перспективы нового изобретения.

Светлана захлопала в ладоши.

— У нас с вами почти одинаковые числа! А можно мне послушать, как там стучит?

— Можно, — не стал возражать он.

Я смотрела, как молодая женщина сосредоточенно прислушивается, приложив стетоскоп к уху, и думала о том, что Андрей был прав, когда сказал, что не хочет нового знания до тех пор, пока не решит, что с ним делать. Я хотела точных значений — я получила точные значения. И что мне теперь с этим делать, если под рукой у меня нет ничего кроме дурацкого свекольного кваса?

Вот только Андрей мог отвернуться от абстрактного будущего. Отвернуться от живого человека у меня не получалось.

Свекольный квас, покой, меньше соли, молитва.

Так ли надо мне было знать?

— В самом деле почти одинаковые, — согласился Григорий Иванович. — Но четырех значений совершенно точно недостаточно для того, чтобы делать какие-то выводы. Надо несколько десятков, а лучше сотен измерений. Людей разного возраста, здоровых и больных. Заведомо полнокровных и худосочных. Анна Викторовна, не одолжите мне этот чудесный прибор? Обещаю, что верну в полной сохранности.

Я покачала головой.

— Это подарок мужа.

— Понимаю, — кивнул он. Если доктор и был разочарован, то тщательно это скрывал. — Тогда я обращусь непосредственно к нему.