Глава 9

Садык тронул водителя за плечо.

– Давай быстрей, – скомандовал он.

На улице вовсю смеркалось. Когда машина подъехала к отелю, вокруг уже начали зажигаться огнями вечерние фонари витрин и рекламных вывесок. Инспектор и его помощник быстро шагали по дороге. Он уже ругал себя и мысленно обзывал идиотом: надо ведь такому случиться – не уследил за девчонкой. И тут за деревьями он увидел белеющую в сумерках фигуру. Садык бросился бежать и через минуту увидел Машу, которая подняла на него зареванное лицо. Она сидела под деревом, а на коленях у нее покоилась голова человека, замотанная белой тряпкой с проступающими темными пятнами.

– Врача сюда!– толкнул Садык своего помощника и наклонился к Маше.

– Ты в порядке?

Маша кивнула и показала на раненого.

– Это фотограф, – хлюпнула она носом, – он хотел сказать, кто изготовил те снимки.

– За деньги? – уточнил Садык. Девушка вздохнула. – Ты очень рисковала. Твой друг должен быть тебе благодарен.

Маша скривилась, представив себе благодарного Павла Сергеевича. Но тут же вспомнила про Таркана, чья голова тяжело лежала у нее на коленях. Она нашла его без сознания на земле недалеко от найденного конверта. Из раны на голове текла кровь, и Машу наверняка бы вырвало, но пока она пыталась справиться с позывами, руки уже сами потянулись к краю юбки и оторвали широкую нижнюю оборку. Заматывая парню голову, Маша подумала, что все же три года школьных битв не прошли даром: она научилась быстро реагировать на нестандартные ситуации. В школе всякое бывало.

Пока ждали врача и скорую, Садык бродил вокруг, светя себе под ноги фонариком. Он знал, что ищет: чтобы так проломить человеку голову, надо ударить чем-то очень тяжелым, но ничего такого инспектор рядом не нашел. Скорей всего, орудие убийства преступник забрал и не исключено, что и принес тоже с собой, заранее. Кто-то знал, зачем фотограф хотел встретиться с русской туристкой. Прибежал местный врач. Пощупал пульс у раненого, сокрушенно покачал головой. «Вряд ли выживет, – шепнул он Садыку, – крови много потерял». Потом приехала скорая помощь, прибежали санитары с носилками, положили на них раненого и быстро понесли прочь.

Садык протянул руку и помог Маше встать. От долгого сидения ноги у нее затекли, и она чуть было не свалилась обратно на землю. Инспектор обнял ее рукой за талию и бережно повел по дорожке. Маша хромала почти до самого входа в отель. Там она оглядела себя – юбка в крови, до половины ободрана – и в нерешительности остановилась.

– Если меня кто увидит, решит, что на меня напал маньяк, – слабо улыбнулась она.

Садык посмотрел на нее, на бледное лицо с засохшими дорожками слез и черными кругами под глазами от размазанной туши, и вдруг понял, что ни в какой ресторан он ее не пригласит. Иначе быть беде, не справится с этим инспектор, никак не справится. Надо сейчас, пока еще можно, закончить мечтать о несбыточном. А он мог, этот бравый полицейский – десять лет службы в полиции – мог, как никто, контролировать свои эмоции. И Садык решительно отодвинулся от девушки и кивнул ей на одинокий забытый шезлонг.

Маша проводила его взглядом. Больше всего ей сейчас хотелось залезть в горячую пенистую ванну. И выпить чего-нибудь вроде водки, нет, лучше коньяка. Потому что комок, который застрял в горле с того момента, когда она заматывала умирающему человеку рану на голове, и кровь струилась по ее рукам, никак не хотел проглатываться и стоял там, словно склизкий клубок холодных червей. Маша согнулась пополам, и ее наконец вырвало, она тихо съехала на землю и сидела так пока не услышала чьи-то шаги. Подняв голову, она разглядела знакомый силуэт инспектора Олиба и за ним еще кого-то.

– Вот, – указал на нее Садык, но поднять не попытался, – позаботьтесь о ней. Ей плохо. Она храбрая женщина. Я могу идти? Вы ей поможете?

– Да, – услышала Маша мужской голос, – помогу. Спасибо вам.

– Пожалуйста, – ответил Садык. – Мы еще увидимся. Так что, до свидания, – И зашагал по мощеной дорожке.

Маша подняла голову и увидела возвышающегося над ней Павла с чем-то белым в руках. Она завозилась на песке, силясь вздернуть непослушное тело, Павел, очнувшись, подал руку, помогая подняться.

– Вот, возьмите, – протянул он ей белый отельный халат.

– Спасибо, – Маша накинула халат и посмотрела на светящиеся фонари отеля. – Я, наверное, пойду через пляж, – кивнула она в сторону их отеля и сделала шаг по песку. Ноги разъехались и Маша, наверное бы, не устояла, но Павел подхватил ее под руку и, не говоря ни слова, повел за собой.

Так они молча прошли почти весь путь по пляжу, и только в конце Маша совсем выдохлась и выдавила:

– Стойте. Подождите минуточку.

Павел остановился, достал сигареты и, пользуясь передышкой, закурил. Маша подняла голову и посмотрела ему в лицо, а он опустил глаза, увидел этот испытующий взгляд на замурзанной мордахе и усмехнулся.

– Спасибо за сигареты, – сказал он. – Это было очень кстати.

– Не за что, – ответила Маша. – Там было очень страшно?

Павел опять усмехнулся, отбросил дотлевшую до фильтра сигарету, ухватил Машину ладошку и зашагал дальше.

***

Сил на ванну почти не было, но она все же заставила себя включить воду и плюхнуть туда щедрую струю пены. Потом долго сидела в мыльных хлопьях и прихлебывала из мини-бутылки какую-то отвратительно пахучую жидкость. Кажется, виски. Оно сильно обожгло горло, но зато прочистило нос, глаза и растопило ледяной комок в желудке. Маша отставила бутылку и пару раз окунулась с головой в воду. Ну, все, кажется, она отмылась, надо вылезать, пока не уснула прямо тут.

Она примеривалась к очередной бутылке, когда в дверь постучали. Странно, но появлению Павла она даже не удивилась.

– Брось эту гадость, – скомандовал он, продемонстрировав ей «Джонни Уокера».

– Я не пью, спасибо, – запротестовала Маша.

– Ага, – кивнул Павел, – а это у тебя лимонад «Колокольчик».

Он вытянул бутылку из ее рук, хмыкнул, прочитав этикетку, отправил ее обратно в мини-бар и сгреб со стола пару стаканов. Раздалось характерное бульканье. Маша смотрела на расстегнутую рубаху и мокрые волосы, на свежевыбритые щеки и не могла глаз оторвать. А он вдруг повернул голову, посмотрел таким долгим тягучим взглядом, потом дотронулся до ее подбородка, приподнял, а потом Маша не сразу и поняла, как это получилось, что они поцеловались. Вернее, это он ее поцеловал, сначала просто коснулся, а затем уже крепко и надолго припал к губам и не отрывался пока Маша не начала задыхаться. Тогда она вывернулась как-то, шумно втянула воздух и снова посмотрела на него широко открытыми глазами. Ей все не верилось, что это с ней, Машей, происходит наяву, не во сне.

Павел протянул руку, поднял со стола стакан с красно-коричневой жидкостью, залпом выпил и со стуком поставил обратно. Маша проследила за его рукой и в точности повторила его движение: взяла стакан, залпом опрокинула в рот содержимое, задохнулась и замахала рукой перед лицом, силясь погасить бушующий внутри пожар. Павел крепко обнял ее за талию и молча придвинул к себе, так что она уперлась носом ему в грудь. Его кожа приятно пахла мылом, лосьоном, табаком, виски и еще чем-то таким неуловимо мужским, и это было так волнующе, что у нее подкосились вдруг ноги, и она съехала бы вниз, если бы он не держал ее так крепко и надежно, как будто имел на это право. И как бы признавая за ним это право, держать ее так близко и крепко и делать с ней все, что вздумается, она ухватила его за шею и прижалась к нему изо всех своих последних сил.

***

Есть привычки, которые не меняются годами, и Павел проснулся, как всегда, с рассветом. Рука его знакомо погладила изгибы женского тела, мягкого и податливого во сне. И тут он все вспомнил, рука, уже подобравшаяся к теплым выпуклостям, замерла. Но тут женщина чуть шевельнулась, перехватила его руку, потянула ее на себя, облапила, и снова затихла. Павел слушал ее еле слышное дыхание и мрачно пытался понять, что же это на него вчера нашло. Виски? Да нет, не успел он еще выпить столько, чтобы не сознавать, что творит. Это боль, понял он, боль, горечь потери и страх одиночества. Вчера он зашел в свой номер, скинул с себя одежду и сразу же залез в душ. Он мечтал об этом два дня, и теперь так яростно тер себя мочалкой, стирая тюремную пыль, что кожа покраснела и загорелась. Потом также долго чистил зубы, счищая налет от бесконечных сигарет, выкуренных в камере. А потом он вышел из ванны, увидел в комнате тут и там разбросанные Янкины вещи, тюбики с кремом, шелковую ночную сорочку, свисающую со спинки стула, и осознал, что это все с ним и это не сон.

Он выскочил из номера и пошел в бар, но там ему тоже было плохо: люди пили и ели, вели светские и не очень разговоры, смеялись, и он чувствовал себя изгоем. Ему хотелось встать и закричать на весь мир – никто не смеет веселиться, когда ему так плохо и одиноко. И тогда он пошел к ней, к единственному человеку, который мог ему сейчас помочь. И она помогла. Он не знал, почему она это сделала, почему не прогнала, не закричала, не ударила, а просто и легко пошла с ним туда, куда он ее вел. Тела их сплелись в едином порыве так, что ему показалось, что и ей это было нужно не меньше, чем ему. Когда он наступал, она тоже рвалась ему навстречу, вела его за собой, когда он в нерешительности не знал, что делать. И потом, когда они вместе все же дошли, доехали, доползли до той тихой гавани, куда оба стремились, на них снизошел покой, и они тут же мгновенно уснули.

Павел глубоко вздохнул и попытался вытащить руку из цепких объятий. Надо уйти, пока она спит, решил он, меньше всего ему сейчас нужны выяснения отношений. Маша перевернулась на другой бок, закинула руку ему на шею и провела пальцем за ухом. Павел скосил глаза и увидел, что она подсматривает за ним сквозь ресницы. Он опустил руку на ее голову и пропустил русые пряди сквозь пальцы, кожей ощущая их незнакомую мягкость, и слегка сжал волосы на затылке, заставив ее откинуть голову.

– Ты чего так рано проснулся? – шепотом спросила Маша.

Он не ответил, продолжая пристально рассматривать ее. Утро – момент истины в отношениях между мужчиной и женщиной. Если утром тебе не хочется убежать от той, с кем всю ночь бурно занимался любовью, значит, ты сделал правильный выбор. Это Павел знал, как никто. Он смотрел на нее, а она в ответ тоже посмотрела прямо ему в глаза и вдруг тихонько засмеялась.

–Ты что решаешь, как тебе лучше смыться отсюда?

Павел моргнул и разжал пальцы, выпуская ее волосы. Маша тряхнула головой и откинулась на подушку. Если он решил сбежать, что ж, так тому и быть, она не будет плакать и кричать, что он ее напоил и воспользовался, скорее, наоборот, это она напилась и воспользовалась. И не жалеет. Нисколько. Она улыбнулась и вздохнула, потянулась, закинула руки за голову и тут почувствовала на груди его ладонь и следом легкое касание губ возле ключицы и ниже, и еще ниже. Кожа тут же покрылась мурашками – никто еще не целовал ее ниже груди. Она вздрогнула и обхватила его голову руками, то ли пытаясь остановить, то ли поощряя не останавливаться. И тогда он, осознав, что вот это и есть то, чего он на самом деле хотел все это время, рывком приподнял и подмял под себя ее послушное гибкое тело.

Он все же ушел. Потом, когда, оторвавшись, друг от друга, они все же встали с постели.

– Налей мне воды, – попросила Маша и пулей метнулась в ванну. Он усмехнулся и достал из бара пластиковую бутыль. Открыл крышку и сам жадно припал к горлышку.

Маша вскоре вернулась, кутаясь в халат, и, протянув руку, жалобно заныла:

– Дай, дай, дай, – выхватила бутылку и с наслаждением сделала несколько больших глотков. – Утро алкоголика, – пошутила она, отрываясь от воды и вытирая пролившиеся на грудь струйки.

Павел уже натянул брюки и накинул рубашку.

– Не уходи никуда, – сказал он, застегнув последнюю пуговицу. – Я приду, и мы с тобой пойдем чего-нибудь съедим.

– Хорошо, – покорно согласилась она. – Позвони Красовскому, он же не знает, что тебя уже не надо спасать.

– А он здесь?

Маша только кивнула и как-то странно усмехнулась. Павел взглянул на часы и вышел.

***

Павел курил и мрачно пытался понять, зачем потащил ее в ресторан. Нет, утром, конечно, знал, и все произошедшее казалось простым и естественным. Но потом он зашел в свой номер, опять увидел вещи жены, и все началось по новой. События последних дней вихрем пронеслись в голове, и он понял, что ничего он не сможет с этим поделать. Никаким случайным или неслучайным сексом нельзя погасить эту боль и уничтожить гадкое чувство беззащитности. Да, именно беззащитности. Ему, побывавшему в разных передрягах, было страшно. Как он, такой сильный, умный, предусмотрительный, местами отчаянный, и всегда и во всем побеждающий, не смог защитить одного-единственного человека – свою жену? Как? И никакие доводы о том, что есть обстоятельства непреодолимой силы, как говорят юристы, не могли оправдать его в своих собственных глазах. Потом он достал Янкин чемодан, бросил на кровать, и стал медленно, и почти не глядя, складывать туда ее вещи. Потом осмотрелся кругом, убедился, что ничего не осталось, закрыл чемодан и убрал в шкаф. Это немного облегчило ситуацию, но все равно находиться в номере было тяжело, и он пошел обратно к Маше.

Маша в это время тоже была занята трудовой деятельностью: срочно надо было что-то делать с непокорными волосами – вчера высушить и уложить не получилось, и сегодня они весело торчали в разные стороны. Маша долго их расчесывала, потом махнула рукой и решительно собрала в конский хвост, туго стянув резинкой на затылке. Мама пришла бы в ужас – так портить волосы. Павел пришел какой-то весь взбудораженный, но она ничего спрашивать не стала.

Ресторан, куда ее привел Павел, находился не так далеко от отеля. Он выбрал место на открытой террасе. Маша, скромно сложив руки на коленях как примерная школьница, искоса поглядывала на Павла, не решаясь начать разговор первой.

– Мне кофе сразу сделайте, – велела она официанту, принесшему меню.

– Два, – негромко сказал Павел.

И опять воцарилось молчание. Кофе им принесли. Не очень хороший. Маша сморщила нос, но выпила. Без этого она не могла начинать ни один новый день. Вредно, конечно, но куда деваться.

– Я знаю, где здесь варят суперский кофе, – похвасталась она. – В кафе рядом с полицейским участком. Меня инспектор Олиб угощал.

– Я смотрю, он к тебе неровно дышит, – усмехнулся Павел, доставая сигарету.

Маша лукаво посмотрела на него.

– Напрасно иронизируете, Павел Сергеевич. А кто вас из камеры выпустил? И почему, кстати?

Павел пожал плечами. Вечером его неожиданно вывели из камеры и куда-то повезли. Потом он долго сидел в машине, вдвоем с молоденьким полицейским, а потом пришел инспектор и позвал его за собой. «Мистер Морозоф, – сказал он, – я принял решение выпустить вас из-под стражи. Я надеюсь, что вы проявите благоразумие и не будете пытаться покинуть страну без соответствующего разрешения. Ваш паспорт останется у меня. А сейчас пойдемте со мной. Мне нужна ваша помощь». Инспектор привел его на пляж, сунул ему в руки махровый халат, кивнул на Машу, которая почему-то сидела на песке, и ушел. И Павел даже не понял, что это наяву. Как-то быстро слишком менялись картинки: только что был в камере и вот уже стоит один на пляже. Потом он рассмотрел девушку, кровавые пятна на ее юбке, и понял, что кошмар еще не кончился. Спрашивать, однако, он ничего у нее не стал. Не хотелось ему ничего этого знать.

– Что там вчера у вас произошло? – спросил он, пропуская мимо ушей издевательское «Павел Сергеевич».

– Фотограф, который знал, кто изготовил фальшивые снимки, хотел продать мне информацию.

– Фальшивые?

– Да, – кивнула Маша, – снимки у тебя в номере – подделка. Я инспектору это доказала, – не удержавшись, похвалилась она.

Павел ненадолго задумался.

– Откуда ты это узнала? – спросил он, наконец. Маша рассказала. – Ты залезла в номер, нашла забытую фотографию, купила лупу и пошла в полицию качать права? – уточнил он. Маша кивнула. – А зачем?

Тут Маша вытаращила глаза и посмотрела на него с изумлением.

– А что надо было вас бросить на произвол судьбы?

– Что? – удивился Павел. – Ты, кажется, накануне меня хамлом обзывала?

– Ну и что? – пожала плечами Маша. – Если можно помочь человеку, это надо сделать. Или вы бы предпочли и дальше там сидеть, с крысами и тараканами?

– С кем? – Девчонка, видать, вообразила себе ужасы турецкой тюрьмы и ринулась его спасать. Он бы сам не додумался до такой мотивации. – То есть ты представила, как я там, словно Кощей, на цепях вишу, да? – Маша еще больше выкатила глаза и мелко закивала. – И поэтому белую рубашку прислала, чтобы мне на цепях комфортней висеть было? – проникновенно понизив голос, предположил он.

Маша фыркнула и отвернулась, чтобы скрыть смущение. Павел посмотрел на ее профиль – чуть вздернутый нос, чистый гладкий лоб, на который спускались выбившиеся из прически непокорные пряди, губы обидчиво поджаты – нижняя чуть припухла. Он вспомнил, как ночью, а потом и утром впивался в эти губы, то мягкие и податливые, то крепкие и требовательные. Шее стало жарко, он провел по ней рукой, отер выступивший пот, посмотрел на ладонь. На пальце блеснуло обручальное кольцо. Павел закрыл глаза. И тут почувствовал ее руку на запястье.

– Паш, – сказал Маша, – пожалуйста. Не надо. Я все понимаю. Я не буду тебе сцены устраивать. Ты только не переживай. Ладно?

Павел открыл глаза, посмотрел на нее, увидел, как странно блестят у нее ресницы, с удивлением понимая, что это слезы, которые уже вот-вот на подходе.

– Ты почему мне выкаешь? – жестко спросил он.

Маша вздрогнула и сморгнула слезу.

– Я не выкаю, – шепнула она и украдкой провела по глазам рукой.

– Только что. Я же слышал, – сурово, по-директорски, сказал он, пристально рассматривая ее.

– Привычка, – пожала Маша плечами. – И потом, мы ведь практически незнакомы.

Павел уловил иронию в ее голосе и успокоился, поняв, плакать она не будет. Ох, и характер у девчонки. Подумав это, он внезапно принял решение. Тут принесли заказ. Они ели и разговаривали. Маша рассказала ему про события последних дней. Павел слушал, а сам думал о том решении, которое он принял вот только что. И как все, что он решал когда-либо, это практически не отменялось, невзирая ни на что. У Маши в сумке раздалось жужжание, она порылась в ней и достала телефон.

– Это Красовский, – сказала она, взглянув на дисплей.

– Вы знаете, что Павла выпустили? – спросил тот сходу. – Я только что был в полиции.

– Да, – ответила Маша. – Павел Сергеевич здесь. Я сейчас предам ему трубку, – она протянула Павлу телефон.

Пока Павел разговаривал, она доела свой омлет, подчистила миску с салатом и допила сок.

– Ты ему что, утром так и не позвонил? – спросила Маша.

Павел не мог никому позвонить. Его телефон и другие вещи так и остались в полиции. Наверное, придется за ними идти.

Маша поднялась и подхватила сумку.

– Ты куда? – удивился Павел.

– Пойду, – пожала Маша плечами, – Ты ведь Красовского ждать будешь? Чего я буду вам мешать? У меня, между прочим, отпуск, – и она стремительно вышла, помахав ему с порога рукой.

Павел в изумлении посмотрел ей вслед. А это еще что такое? Сбежала как заяц. Ну и ну! А потом, кажется, догадался: не хочет афишировать их отношения. Он усмехнулся. Отношения. Тоже мне герой-любовник нашелся. Он не мог дать объяснению всему происходящему. Уже несколько дней он видел себя как бы со стороны, четко ощущая раздвоенность сознания. Один Павел как будто играл роль в захватывающем фильме, даже нет, в сериале, а другой, сторонним наблюдателем, с любопытством посматривал на него, то есть, сам на себя, иногда четко и ехидно давая оценки своим действиям. Даже утром, собирая вещи жены, и пытаясь не думать о ней, он уже составлял план будущих похорон и прочих манипуляций. Как робот, вдруг подумалось ему со страхом.

Какой-нибудь умный психолог, конечно, объяснил бы ему это самозащитой подсознания, но он все равно мучительно пытался понять нормально это или нет. И вдруг вспомнил, как в деревне, где у них с отцом еще жили какие-то родственники и куда они раньше, бывало, ездили погостить, хоронили его двоюродную тетку. Выглядело это примерно так: «А-а, ты ж моя милая, на кого ж ты нас покинула, а-а-а… Валь! Там кисель готов? Давай, давай, собирай на стол. Нечего возиться. Сейчас люди придут. А-а, ты ж моя хорошая, как же мы без тебя будем? А-а-а…» Тогда его очень удивляли и коробили эти внезапные переходы от истеричных завываний, к деловой активности и обратно к истерике. И вот, кажется, он понял: ведь мозг уже смирился с потерей, он ведь мозг. Логика. А сердце еще не осознало до конца неизбежность произошедшего. Чувства. И вот эта борьба ума с сердцем дает такое странное расщепление души. Шизофрения, вспомнилось ему. Все мы немного шизики, усмехнулся он про себя. И тут увидел Красовского. Тот подошел, неловко потоптался рядом со столом и наконец сел.

– Ты как? – спросил.

Павел скривил рот. Он и сам не умел соболезновать и от других не ждал. Пустые слова, и только. Хорошо, что Красовский здесь, можно на него переложить часть проблем, хотя бы каких-нибудь организационных. Ведь надо будет как-то перевозить тело… Он на секунду прикрыл глаза, и сжал под столом руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь: думать о Яне, как о теле, было мучительно.

Александр посмотрел на него и скорбно поджал губы. Твою мать! Дорого бы он дал, чтобы оказаться отсюда за тридевять земель. Да. Он покрутил головой, в ушах шумело и, вообще, чувствовал он себя отвратительно. Ну хорошо хоть не надо больше с полицией разбираться. Все же Пашка – жучила. Умеет выйти сухим из воды. Ведь сколько раз попадал в ситуации, когда, казалось, все, каюк Пашке Морозову; ан нет, глядишь, снова выкарабкался, и опять на плаву, на коне – в шоколаде, одним словом. Тут он очнулся от мыслей, потому что услышал, как Павел с неудовольствием толкнул его в плечо:

– Але, гараж! Ты где витаешь? Ты слышишь, что я тебе говорю?

И Красовский закивал и вытер пот с мокрого лба. Жара проклятая. Нет, не предназначен он для жарких мест.