Глава 10

Улицу плавил полдень, и Маша спешно поспешила скрыться в номере. Здесь уже побывала горничная – белье на кровати перестелено, а чисто вымытые стаканы переместились на специальную подставочку. От вчерашней оргии не осталось и следа. Да и не оргия это была. Или все же оргия? Маша усмехнулась. Вот напасть. Наверное, у всех людей на курорте что-то такое случается с мозгами, из-за чего они влезают в разные любовные авантюры. А ведь предупреждали ее. Но ведь у нее случай особый, кажется. Или нет? Маша достала телефон и тут вспомнила, что денег у нее на счету ноль. И как теперь быть? Надо куда-то идти и как-то кинуть денег на счет. Гаджет в руках дернулся, зажужжал, и Маша довольно улыбнулась, прочитав сообщение о зачислении денег. Конечно, мир не без добрых людей. Как она могла думать, что ее бросят на произвол судьбы.

Настроение сразу улучшилось, потом она еще позвонила домой, поговорила с мамой. Уверила, что все у нее просто отлично. Но чтобы мама не заподозрила вранье, пожаловалась на сгоревшую кожу. Мама сразу обрадовалась, «а я предупреждала, не надо было тебя одну отпускать», надавала кучу полезных советов. Маша выслушала, тепло попрощалась и пошла в бар. Надо было выпить, наконец, хорошего кофе, а не той бурды, которую им с Павлом подали в том ресторане. Зачем он ее туда повел? В отеле был неплохой ресторан, и там можно было вполне прилично позавтракать. Не хотел, чтобы их видели вместе, скорей всего так.

Как там бедняга фотограф? Жалко парня. Хотя, верно говорят, наказания без вины не бывает. Любишь кататься, люби и саночки возить. И все равно жалко. Наказание иногда бывает излишне суровым. Кто же его так? И тут Маша похолодела и даже мурашками покрылась. И как она сразу не доперла? Ведь этот кто-то знает о ней, Маше, а она, Маша, ничего не знает о нем. Он может в любой момент подойти к ней и сделать с ней что-нибудь такое же ужасное, а она даже не успеет испугаться. «Тихо, успокойся! – прикрикнула она на себя. – Никто к тебе не подойдет. Сейчас день, кругом люди. Все будет хорошо. Да и зачем ему тебя убивать? Ты ведь не успела встретиться с фотографом, и он ничего тебе не рассказал. А если бы успела?»

Она уселась за стол, машинально отметив, что стол тот же самый, за которым они с Яной сидели в тот самый день, когда познакомились. Череда случайностей? Возможно, не взбреди в Янину голову идея познакомиться с ней, Машей, все было бы по-другому?

– Скучаем? – раздалось над ее головой.

Маша вскинула голову и увидела смугло-загорелого красавца в чем-то ослепительно белом. И зубы у него были белые, аж сияли, и голубые глаза насмешливо щурились, и длинные волнистые волосы падали на плечи, а в вырезе расстегнутой почти до пупа рубашки туго перекатывались грудные мышцы. Маша невольно сглотнула и даже обернулась посмотреть, не сидит ли за ней какая супермодель и не ей ли предназначены все эти сияния зубов, глаз и поигрывания мышцами. «Вот это мачо», – восхитилась она. Мачо, скорей всего, догадывался, какую реакцию вызывает его появление у женщин, поэтому терпеливо ждал, когда столбняк у Маши пройдет. Потом слегка наклонился и повторил, уже задушевнее:

– Скучаешь? – и, не дожидаясь ответа, отодвинул стул, и уселся напротив. – Эй, бой! – махнул он рукой, бармену. – Как там тебя, Ахметка, Махмутка! Гарсон! Почки два раза царице! – и сам засмеялся своей шутке.

Маша чуть нахмурилась, она не любила фамильярности по отношению к обслуживающему персоналу. Так ее учили родители – каждый труд почетен. Кто-то должен убирать мусор. Если не ты, то кто-то другой будет это делать, скажи ему спасибо.

– Эх, Марфуша, нам ли быть в печали![1] – продолжал веселиться незваный гость. – Ну что познакомимся, что ли? – он, не глядя, бросил папку с меню на стол и велел, подошедшему официанту: – Вискаря грамм сто и мартини для девушки. Девушка, мартини какого цвета вы предпочитаете в это время суток?

– Я не буду, спасибо, – сказала Маша, только не наглому красавцу, а официанту. – Я кофе заказывала.

– Кофе готов, – кивнул тот, – сейчас принесу.

– Мартини тоже, слышишь, эй!

Официант также вежливо кивнул и ушел.

– За знакомство же надо выпить, – объяснил непонятливой Маше мужчина.

– А с чего вы взяли, что я буду с вами знакомиться? – удивилась совершенно искренне она.

– А что, не будешь? – не поверил красавец. – Да ладно, брось. На халяву пьют даже трезвенники и язвенники…[2]

Маша засмеялась, только не шутке, конечно, а своей внезапной догадке.

– Вы москвич, – утвердительно кивнула она.

– А что, похож? – горделиво вскинул он голову.

– Ну да, – кивнула Маша, – жутко нахальный.

– И обаятельный, – добавил парень, ничуть не обидевшись.

И Маша невольно опять засмеялась.

– А вы, конечно, из Питера? – улыбнулся он. Маша вопросительно вздернула брови. – Э, – махнул красавчик рукой, – у вас на лбу написано. Умненькая, худенькая, бледненькая, вся такая правильная – до тошноты. – И он красноречиво скривил свои чувственные губы. – Если бы этот отель не был столь дорогим, я бы даже осмелился определить вас в учительницы. Скажем так, русского языка и словесности… – и он снова захохотал.

Маша почувствовала, какпокраснела до корней волос. И испуганно провела рукой по щеке, неужели она, действительно, похожа на училку?

– А что, угадал? – восхитился мужчина. – Учительницы мне еще не попадались… За это точно надо выпить.

Тут как раз и кофе подоспел, и виски, и мартини.

– Ну, будем… – он поднял стакан, – меня, кстати, Сергеем зовут. А как зовут самую красивую учительницу города на Неве?

– Отстаньте от меня, – вдруг взорвалась Маша, – что вы привязались? Не хочу я с вами знакомиться. Идите, ищите себе кого другого для развлечений!

– Ну-ну, – абсолютно спокойно протянул Сергей, никак не среагировав на Машино выступление.

Потупившись, Маша принялась размешивать маленькой ложечкой пенное кружево в чашке с капучино. Сергей отхлебнул махом полстакана, удовлетворенно зажмурился и сразу же опрокинул в себя оставшееся виски.

– Уф! – выдохнул он. – Хорошо пошла… Голова, блин, с утра чугунная. Вчера перебрал чуток. Ну что, девушка с Севера, как все же зовут-то?

– Вы что, русских слов не понимаете? – жалобно спросила Маша. – Я же сказала, не буду я с вами…

– Э, все говорят, не буду, не буду, а потом метлой не отогнать…

– Вот и идите туда, где метлой не отогнать, а меня оставьте в покое.

– А я не хочу, – Сергей откинулся на спинку стула и крутил в руках стакан, побрякивая подтаявшими в нем льдинками. – Пожалуй, надо повторить. Эй! – поднял он вверх руку и щелкнул пальцами. – Еще виски!

Маша покачала головой. Этот Сергей бесил ее невероятно как. При такой броской внешности оказаться вдобавок жутким хамом – это нечто! А она еще Павла Сергеевича хамом считала, да он просто джентльмен с Бейкер-стрит по сравнению с этим экземплярусом.

– Маша! – послышалось сбоку. Маша повернула голову и увидела Павла. Он стоял на входе, засунув руки в карманы, и как-то очень неодобрительно поглядывал на нее.

– О, так ты Маша! – обрадовался Сергей, ничуть, казалось, не смущенный появлением новых лиц.

Павел стремительно приблизился и снова мрачно оглядел всех присутствующих, то есть Машу и Сергея.

– Прошу к нашему шалашу, – Сергей жестом пригласил Павла садиться. – Будем знакомы, меня Сергей зовут.

– Пойдем, – Павел положил руку на Машино плечо, игнорируя протянутую ему руку. Маша торопливо встала.

– Ну что ты будешь делать? – огорчился Сергей и сделал внушительный глоток из стакана, только что поставленный на стол официантом. – Никто не хочет знакомиться. Что за день сегодня такой? Так и хочется морду кому набить. Может, тебе? – и он поднял на Павла веселый взгляд.

Маша тихо ойкнула и ухватилась за Павла.

– Может, и мне, – спокойно ответил тот, убрал Машину руку и сел за стол. – У меня видишь тоже последние дни не сахар, так что идея про морду мне нравится. А тебе набью с особым удовольствием.

– Это ж почему с особым? – поинтересовался Сергей. – Я так тебе нравлюсь?

– До тошноты, – кивнул Павел и задержался взглядом на обруче, удерживающем на голове Сергея густую гриву темных волос. Он терпеть не мог эту новоявленную моду у мужиков – носить бабские заколки. Еще от дверей, увидав, как Маша любезничает со столичным хлыщом, у него аж зубы свело от омерзения.

Маша с широко раскрытыми глазами топталась рядом, испуганно вслушиваясь в их, пока словесную, перепалку.

– Перестаньте сейчас же! – вклинилась она в их разговор. – Как дети, ей-богу!

Мужчины разом повернули к ней головы, и она вдруг поняла, что они не видят и не слышат сейчас ничего и никого. В их глазах был только азарт предстоящей битвы, реальной или воображаемой. Но они уже, как коты по весне, угрожающе завывая, сходились боками, проверяя противника на прочность. Она повернулась и пошла прочь. Она, в конце концов, не нянька. В сущности, мама, наверное, права, называя папу (да и всех остальных) большим ребенком. Все бы им в игры играть да соревноваться – кто сильнее, кто умнее, у кого машина круче, у кого бумажник толще. Маша фыркнула. И оглянулась назад – мужчины все также сидели друг против друга, сверля противника взглядами. Детский сад – ясельная группа. Маша опять фыркнула.

Чем себя занять, она даже не представляла. Идти на пляж ей вовсе не хотелось – хватит, назагоралась. Плечи уже покрылись белыми хлопьями облезающей кожи: теперь до конца лета шкурка будет слезать, как у змеюки какой. Тогда чем заняться? Маша готова была на что угодно, только бы не сидеть в бездействии, потому что тогда в голову начинали лезть самые неприятные для Маши мысли. А именно : про Павла и о том, что с ним теперь делать. Ну вот что? Как она не старалась, а мысли ее все равно крутились вокруг него. Она думала о нем, вспоминала его глаза, руки, как он голову поворачивает, когда хочет спросить что-нибудь заковыристое и смотрит долгим пронзительным взглядом. Вспоминала, как мерно поднимается-опускается его грудь, когда он спит и как стучит его сердце. Тук-тук, тук-тук…

«Ох, мамочки родные, а ты, кажется, втюрилась», – констатировала она. Вот беда-то! Конечно, беда. И не в том беда, что втюрилась, а в том, что не в того опять. Опять страдать и мучиться. Ну почему ее все время тянет на недоступных ей мужчин? Прямо напасть. Хотя, по совести, не было в этом никакой пока еще системы. По молодости лет не успела Маша еще влюбляться много раз, но и того, что было, казалось ей достаточным для выведения порочной закономерности.

Было ей пятнадцать, и влюбилась она в одного голливудского актера. Все фильмы с его участием наизусть знала, каждую черточку лица в памяти хранила. А потом страшная весть настигла Машу прямо в школе – женился чудо-герой красавец. Женился на самой красивой актрисе, и стали они жить в своем особняке во Флориде, родили парочку детей, много и удачно снимались, и все у них было чудесно. А Маша тогда неделю рыдала и в дневнике тех лет осталась запись: «Жизнь кончена, я больше никого не смогу полюбить». Точка. Смешно даже.

Потом было еще смешнее. Папу деловой партнер пригласил на свадьбу дочери. Мама тогда не могла с ним пойти, и папа Машу взял в спутницы. «Не проболтайся, что ты дочь, – шепнул он ей, когда машина въехала на территорию большого загородного дома, – пусть думают, что я как все». И он тихонько засмеялся. Папа всегда отличался здоровым чувством юмора и отсутствием ханжеской морали.

Вот там-то Маша и познакомилась со второй большой любовью своей жизни. Автогонщик, с обветренной до красноты кожей, с изрезанным шрамом лицом и ясными молодыми глазами. С Машиных семнадцати его тридцать пять казались достаточно солидным возрастом, но она услышала, как он что-то про гонки рассказывал, потом анекдотами начал сыпать: вся свадьба на ушах стояла. А потом еще и песню для молодоженов спел, что-то про судьбу, дорогу и любовь. И Маша ходила за ним целый день, как собачка на привязи, и ела его восторженными глазами. Их, конечно, познакомили. Папа тоже его, как оказалось, знал. И день этот Маше запомнился надолго. А потом Кирилл, узнав, что она скоро сдает на права, предложил дать ей урок вождения. Не так, как в этих автошколах учат, а как ездят нормальные взрослые люди. «Как реальные пацаны», – скорчил он тогда забавную рожицу. И Маша воспарила и всю неделю комкала в кармане бумажку с номером телефона. И потом все же позвонила.

Кирилл приехал за ней на каком-то суперджипе, в потертых джинсах, майке, открывавшей широкие плечи и туго обтягивающей сильный упругий торс. А потом вывез ее куда-то за город, вышел из машины и скомандовал: «Брысь за руль!» У Маши и руки затряслись, и ноги отказали, но ослушаться не посмела. Три часа гонял ее по трассе Кирилл, заставлял обгонять тихоходные рейсовые автобусы, тяжеленные, пыхтяще-смердящие фуры, резко тормозить и рвать с места, разбрызгивая гравий из-под колес. Маша в ужасе глаза закрывала и пищала, когда по встречной неслась на обгон, но Кирилл сидел рядом, положив сильные ладони на ее руки, вцепившиеся в руль; она чувствовала на щеке его дыхание, касалась плечом его груди, и вели он ей сейчас в лобовую, на таран, только бы кивнула в ответ. Так они встречались три раза. С каждым днем Маша все глубже увязала в беде по имени «Кирилл». Потом папа, умный добрый папа, все понимающий и видящий, просто взял и рассказал ей одну историю. Не про Кирилла. Нет. Про его жену.

Пять лет назад попал Кирилл Уваров в жуткую аварию. Лобовое столкновение с бензовозом. Врачи сказали, все, амба. Жить, может, и будет, но ходить никогда. Черепно-мозговая, перелом позвоночника и много чего еще. И жена, продав квартиру, дачу и, вообще, все, увезла его в Китай. И там, после нескольких операций и года терапии, Кирилл поднялся с койки. А еще через какое-то время сам сделал первый шаг, а потом опять сел за руль. И все это время она была рядом. И вот теперь он снова на трассе – призы, награды, деньги, и она также по-прежнему рядом, и будет рядом всегда. Такой уж Кирилл человек. «Именно человек. Понимаешь?», – сказал папа, и Маша кивнула и сглотнула слезы. А потом порвала в клочки бумажку с цифрами, выведенными любимой рукой, хранимую, словно драгоценную реликвию, между листами девичьего дневника.

Трудней всего было вырвать эти цифры из памяти, и она тогда месяц целый страдала и мучилась, а потом забыла. Вот так просто взяла и забыла. Потому, наверное, что чувства эти были чисто платонические, насквозь романтичные, никаким сексуальным подтекстом не обремененные. И предложи ей тогда Кирилл, не дай бог, не только уроки вождения, но даже хотя бы просто легкий флирт, Маша от испуга бы и не сообразила, что с ним делать. В век телевизора и интернета трудно оставаться сексуально непросвещенной, и Маша не являлась исключением, но применить на практике, как-то все не удавалось. Не с кем было. Ей все казалось, что это как-то по-особенному должно быть, чтобы дух захватило, чтобы влюбиться сразу и навсегда, на всю жизнь. Кто ей это внушил, кто рассказал, или сама где бреда этого начиталась, уже не помнилось. Но именно так и мечталось, хотя давно уже поняла, что нет такого, нет и быть не может, морок и наваждение одно.

Ну а потом уже и Олег появился в ее жизни, появился, как многое в ее жизни, только благодаря ее волевому усилию. Так же, как она в свое время волею своей убрала из своей жизни Кирилла, так же она ввела в нее, в свою жизнь, Олега. Просто потому, что он был одним из лучших в ее окружении. Он был приятен внешне, спортивен, образован, независим и с ним было не только интересно говорить, но и молчать с ним тоже можно было. Что они в основном и делали. Молчали. Он ее не напрягал, она его тоже. А то что голова не кружилась, и сердце не замирало в ожидании звонка, так что ж, наверное, придет со временем, думала в то время Маша. Просто надо побыстрее перейти платоническую стадию и вот тогда… И они перешли, и… ничего не произошло. Машин жизненный опыт обогатился еще одним новым ощущением, и только. Хотя, как оказалось теперь, ощущение было так себе – довольно-таки средненьким.

Маша замерла на ходу и покрылась мурашками от одного только воспоминания о прошедшей ночи. Ну и ладно, решила она, было и было, зато теперь знаю, как оно может быть, когда «страсть захватила их и повлекла за собой». И что это может не иметь никакого отношения к любви. Любовь отдельно, морковь сама по себе. Но, кажется, одно вытекает из другого. Любовь, не подпитываемая сексом, обречена на затухание, а секс без любви что-то вроде комплекса упражнений в спортзале – два подхода по три раза, вот как у нее с Олегом: всегда обязательная программа и никогда произвольная. Она опять покрылась мурашками, вспомнив их с Павлом «произвольное» выступление ночью, а особенно утром. Ночью они словно в бреду были, торопились, спешили, будто боялись опоздать куда-то. Зато утром все было медленно и красиво. Это Маша так думала, что красиво, а что Павел думал, вот вопрос. Хорошо, пусть будет как будет.

С этим решением она вошла в номер, развалилась на кровати и достала позабытую совсем книгу о страданиях молодой и прелестной владелицы ранчо. Теперь Маша понимала, как трудно сделать правильный выбор. Потом она незаметно уснула, а проснулась от настойчивых стуков. Потерла глаза и пошаркала к двери.

– Мама дорогая! – воскликнула она. На пороге стоял Павел, а рядом, опираясь на его плечо, как-то нетвердо притулился московский красавец. Вид у обоих был помятый. – Вы что и вправду подрались? – не поверила она своим глазам. – Вот идиоты!

– Не без того, – Сергей поднял свесившуюся на грудь красивую голову и слизнул кровь с разбитой губы.

Маша в ужасе закатила глаза и посторонилась, пропуская раненых бойцов в комнату. Павел сгрузил спутника в кресло и повернулся к ней.

– Там в холодильнике лед должен быть. Достань, – велел он.

Маша дернула плечом, но промолчала. Через какое-то время Сергею обработали рану на губе, Павлу ссадину на скуле, и теперь оба полулежали в креслах с ледяными компрессами на разбитых частях тела.

– Ну рассказывайте, – велела она. Павел посмотрел на нее одним глазом из-под полотенца, в который были завернуты кусочки льда, и промолчал. – Ах, так? – возмутилась Маша. – Как морды бить, так это мы смелые, а как отвечать так вас нет?

– О! Ну точно училка, – засмеялся Сергей. – Паш, ты смотри, осторожней, я этих училок знаю – она так за тебя возьмется – небо с овчинку покажется, еще и на второй год оставит.

– А вот я вас сейчас выпру! – Маша двинулась в сторону двери. – И будете шутить себе там, сколько вздумается.

– Маш, – Павел отнял руку с компрессом от лица, – все в порядке. Я тебе потом все расскажу. Просто голова раскалывается, сил нет. Нам бы кофе и съесть чего.

– Да, – закивал головой Сергей, – выпить и закусить.

– Нет, друг, тебе, пожалуй, на сегодня хватит, – Павел решительно осадил Сергея, вожделенно посматривающего в сторону бара.

Маша всплеснула руками, но все же набрала номер и заказала обед на троих. И кофе. Ладно, она потом у Павла все выпытает. Все же ей было жутко любопытно. Никогда раньше она не могла представить Павла Сергеевича в таком расхристанном виде, да еще и с фингалом. Вот что курорты с добропорядочными людьми делают. Стоит ли удивляться, что и ее, «училку», тоже бес попутал?

Сергей все же добрался до бара, приватизировал там бутылку чего-то, по виду напоминающего коньяк, и теперь благожелательно посматривал на мир, осторожно отхлебывая из бокала распухшей губой.

– Вы алкоголик? – спросила Маша.

– Ноу, – мотнул головой Сергей. – А вы, барышня, не училка. Вон как по-английски шпарите. Кто вы, барышня? Судя по туфелькам, гламур вам не чужд, но на эскорт не тянете, вы уж извините.

Маша зарделась, когда смысл фразы дошел до нее.

– Идиот, – тихо прошептала она.

– Вам обидно, что вы на службу эскорта не тянете? Или что я посмел, пусть и чисто теоретически, предположить вашу причастность к этой древнейшей и многоуважаемой мной профессии? – уточнил Сергей.

– Вам второй глаз подбить или в ухо лучше? – задушевно спросила Маша.

– Везет тебе, Пашка, живешь в краю непуганых давалок, тьфу! весталок, – Сергей повернулся к Павлу и восхищенно цокнул языком.

– Угомонись, Серега, – добродушно откликнулся Павел, – она и правда может в глаз или в ухо. Легко, – После еды он как-то расслабился и, блаженно вытянув ноги, намеревался немного отдохнуть от трудов праведных.

– Окей, – смиренно согласился Сергей, – отвечаю по пунктам. Первое – я не алкоголик. Просто день вчера такой паршивый был. Мы по Манагавту спускались, и у нас плот развалился, еле выбрались. Потом за спасение накатили, потом еще добавили, ну и пошло, поехало. Второе – лучше в ухо. Я его тогда смогу волосами прикрыть, – и он наклонил голову, подставляя Маше ухо для удара.

Маша фыркнула. Клоун, да и только. Кого-то он ей сильно напоминал. Только вот кого? Сергей посидел еще немного, потом заскучал, поглядывая на опустевшую бутылочку, и отправился, как выразился, «зализывать раны». Маша закрыла за ним дверь и принялась убирать со стола тарелки.

Павел смотрел на нее из-под полуопущенных век, и было ему, как ни странно, очень хорошо. Хорошо и свободно. Там в груди, где все это время шевелилась тяжелая черная медуза, сейчас было пусто и легко. Пусть и на время, может быть, но Павел радовался и такой передышке. Сейчас он с удивлением разглядывал эту новую Машу, которую он до сих пор и не знал, по-видимому. Когда она лихо принялась болтать по телефону по-английски, делая заказ в ресторане, так легко и непринужденно, что даже Павел, не искушенный в языках, понял, что это отнюдь не школьный разговорный «со словарем», а Сергей так, вообще, зарукоплескал и показал Павлу большой палец. И сделал еще один неприличный жест, хорошо хоть Маша не видела. С ее способностью моментально заливаться румянцем, она, наверное, просто бы вспыхнула, как бенгальский огонь. Все же, надо признать, вы, Павел Сергеевич, непроходимый слепец, констатировал он. Ничего-то ты не видишь, и не слышишь, пока вон, чужие люди не покажут. Сереге пары минут хватило, чтобы одной фразой выразить Машину нехитрую сущность. Как он сказал? Непуганая весталка? Точно. Такая за идею пасть порвет или на амбразуру кинется.

– Ты где раньше работала? – спросил он неожиданно даже для себя. Не входило в его планы разговоры сейчас всякие затевать. Берег он это чувство освобождения, накатившее на него, знал – ненадолго.

– В школе, – после до-о-ол-гой паузы ответила Маша, а потом после еще одной такой же, добавила: – Учитель английского.

Павел кивнул и прикрыл глаза. Маша пытливо посмотрела ему в лицо. Но нет, он не фыркал и не усмехнулся даже.

– А чего ушла? – спросил. Маша пожала плечами. – Зарплата?

– Нет, – коротко бросила она и взяла в руки книжку, показывая, что ни в какие разговоры «за жисть» вступать не намерена. Еще чего!

– Так чего? – не унимался Павел. – Карьера?

– Ага! – не удержалась Маша. – У вас сделаешь…

– Ну с твоей способностью все забывать и путать – легко.

Маша захлопнула книгу и как-то просто и буднично спросила:

– Что ты выдумываешь, что я когда путала?

Павел смотрел на нее, удивляясь: он-то ждал гораздо более бурной реакции. Ему почему-то нравилось дразнить ее. Она так смешно сердилась.

– Когда ты совещание забыла отменить, помнишь? И все приперлись, а меня нет?

– Не все. А только Красовский. Все остальные были в курсе.

–А когда надо было срочно договор с «Сезоном» привезти, а ты забыла Красовскому позвонить? И я как дурак с заказчиком два часа коньяк в ресторане хлестал?

– Это он так сказал. А я ему звонила и все передала.

– А… – тут Павел замолк и ненадолго задумался. По всему выходило, что все ляпы у секретарши происходили, действительно, только с Красовским. И он постоянно Павлу в красках рассказывал про фортели, выкидываемые его секретаршей. Странно. Он посмотрел на Машу – она опять раскрыла книгу и углубилась в чтение. – То есть ты хочешь сказать, что Сашка на тебя специально поклеп возводил? А зачем?

Маша на секунду вскинула на него глаза и скривилась. Она-то знала ответ, но предпочла промолчать.

– Он что к тебе клеился, а ты ему от ворот поворот? – не унимался заинтригованный Павел. Маша мотнула головой. – Значит, клеился, – вздохнул Павел.

–Ох! – Маша сокрушенно покачала головой. – Ну и зануда вы, Павел Сергеевич! Да не клеился он ко мне! Что вам теперь везде сексуальные домогательства мерещатся?

– Мне?

– Ну не тебе, а в смысле, всем. Нет, дело не в этом, а в запятой. – Павел вопросительно уставился на нее, и Маша почла нужным пояснить:– Я ему в письме запятую исправила. А он начал доказывать, что запятая у него там, где нужно. Но ведь деепричастный оборот на письме выделяется запятыми. Это ж учебник русского языка за седьмой класс.

– И ты ему об этом, конечно, сказала? Про седьмой класс? – Маша кивнула, а Павел захохотал, но тут же сморщился: распухшая скула делала смех делом затруднительным. – Тундра ты, Маша! – объявил он. – Кто ж начальнику на ошибки указывает, да еще намекает на его полную безграмотность? А? Тундра и есть. Вот он тебе и показал, кто в доме хозяин.

Павел улыбался, а сам думал, что совсем он не разбирается в людях. Ну, ладно, секретаршу не разглядел, ему и по должности не положено с этим разбираться, а вот что про человека, с которым соли пуд, не пуд, но съел, мало что понимает, вот это уже показательно. Не замечал он за Красовским такой мелочной мстительности. Или тут ему на больную мозоль наступили? Сашка уж очень гордился своим высшим юридическим, а на Павла, никаких таких престижных заведений не заканчивавшего, смотрел не свысока, конечно (посмел бы он), но с таким не очень отчетливо выраженным чувством превосходства. Павел об этом знал, но не придавал значения.

Он уже не раз сталкивался с людьми, которые, узнав, что у него нет никаких таких дипломов и степеней, недоуменно пожимали плечами: и как это он бизнесом занимается, да еще и успешно, да еще не в области купи-продай, где большого ума (для непосвященных) вроде как и не надо, а производством, что в России чревато последствиями. Павел в ответ всегда спрашивал, диплом какой специальности имеет человек и работает ли он по этой специальности. Ответ почти всегда был «нет». На вопрос, зачем тогда человек угробил пять лет жизни на постижение профессии, которая ему никаким боком не пригодилась, ответа он тоже не получал. А если ответ был положительным, то есть человек работал по специальности, то Павел спрашивал на какой машине человек ездит, и, если слышал, что таковой у оппонента не имеется, красноречиво усмехался. Ну а те, кто работали по специальности или не работали, но машину имели не хуже, чем у Павла, таких дурацких вопросов не задавали. Павел вдруг легко поднялся и переместился к Маше на кровать, загнул книжку, так чтобы видна была обложка, усмехнулся, увидев там белокурую грудастую красотку в объятиях страстного ковбоя, и растянулся во весь рост на покрывале.

– Я посплю? – чисто из вежливости спросил он. Маша кивнула и хотела пойти в кресло, но Павел рукой ухватил ее за бок и привалил рядом с собой. – Ты мне не мешаешь. Читай себе на здоровье. – И через минуту задышал ровно и глубоко. Спал.

Маша примостилась рядышком, спиной чувствуя тепло, и продолжила чтение. Как-то так само собой выходило, что Павел играл первую скрипку в их дуэте, и Маше это нравилось почему-то. Потом она представила, что ему сейчас пришлось бы пойти в свой номер, где он сидел и думал о своей жене, и какое-то нехорошее чувство кольнуло ее грудь. Подумалось, что Павел просто пользуется ей, Машей, как спасательным кругом, и как-то неуютно и обидно ей стало. Но только на секунду. Она посмотрела на его крепко сомкнутые губы, нахмуренные даже во сне брови и слегка погладила по руке. Ну и пусть пользуется, решила она.

Красотка из романа меж тем всерьез собралась вытравить из своего сердца все воспоминания о молодом ковбое: описание душевных терзаний заняли не одну страницу пухлого романа. Свадьба с шерифом-проходимцем, к счастью, не состоялась – у того объявилась жена и испортила ему всю малину. Возмущенные горожане потребовали сменить шерифа. Такая ковбойская мини-революшн. Шериф сложил свои полномочия, но желающих занять его место, что-то пока не наблюдалось.

Маша перевернула страницу и ненадолго задумалась: вот так и в жизни – кричать и возмущаться все горазды, а взять ответственность на себя, так никого нет. Павел во сне повернулся набок и тяжко вздохнул. Что ему может сниться? подумала Маша. И она вдруг представила, что потеряла кого-то из близких, и задрожала. Нет, так не бывает. Не бывает. Или да? Может мужчина, только что потеряв жену, найти утешение в объятиях другой женщины? А если может, что это значит? Что он ее не любил, или что у него вместо сердца кусок льда или камня? Или у мужчин как-то все по-другому в голове и в сердце устроено? Может, они не способны к эмпатии вообще? Маша знала, что люди делятся на логиков и этиков. И логиков в мире девяносто пять процентов, а этиков всего пять. Но это не значит, что логикам недоступна область высоких чувств вообще, так же как этики, не всегда математически безграмотны. Просто каждому легче играть на своем поле. У логиков надо развивать воображение, для них же то, чего не видно, то не существует. А этиков хорошо бы с детства приучать к дисциплине. Вот Павел по всему типичный логик, но последняя выходка с дракой, в схему явно не вписывалась. Что это за фортели?

Павел еще раз повернулся – тесновато ему было. В номере зазвонил телефон: портье сообщил, что к ней приехал инспектор Олиб и просит разрешения подняться. Маша встала и слегка толкнула Павла в бок. Минуты две ей понадобилось, чтобы разбудить его и разъяснить, что к чему. Павел с неудовольствием сел на кровати, поморгал распухшим глазом.

– Черт! – сказал он. – Я так славно спал. Принесло его. Он хочет меня снова арестовать? Или нашел убийцу?

–Вообще, он приехал ко мне, – сказала Маша.

– Так мне что, может, уйти, дабы не компрометировать? – сощурился Павел.

«Дабы не компрометировать» мог сказать Красовский, но не Павел, и Маша с любопытством на него глянула. Кажется, она снова сделала неправильные выводы. Нет, определенно, плохой из нее психолог.

[1] Фраза из к\ф «Иван Васильевич меняет профессию», реж Л.Гайдай, 1973г.

[2] Фраза из к\ф «Брильянтовая рука», реж.Л.Гайдай, 1968 г.