Глава 42

Уже потом, меря шагами больничный коридор в ожидании врача, Платон подумал: а где, собственно, Настя? Она, наверное, знала ответы на все его вопросы, но объезжая по встречной полосе пробки, летя на красный и безбожно сигналя, чтобы не мешали, Платон думал только о том, что с его Тучкой случилась беда и он ей сейчас нужен.

Он, а не кто-то другой.

Где он был, почему четыре часа не выходил на связь, чем был занят — на все эти вопросы у Платона не было ответов, но он точно знал, почему сам поехал в торговый центр, почему взял у водителя ключи, а не сел на заднее сиденье, и почему выжимал газ на полную, не думая об опасности.

Потому что у нормального мужика это встроено в подкорку, вшито в генетический код: когда женщина в беде — он садится и едет.

Он помогает, делает всё, что в его силах, и даже то, что выше его сил. Всё, чем может помочь.

Он помнил, как наливал себе кофе, а потом…

— Твою мать! — выругался Платон вслух. Он вспомнил, что было потом.

Селиванов посмотрел на него исподлобья, покачал головой и ушёл курить.

Илья тоже покачал головой, но остался.

Слава богу, что у Янкиной палаты собрались не все, кому позвонили, когда разыскивали Платона, только Илья и Гриша. Слава богу, его поисками лично занимался Селиванов — его наседка-секретарь подняла бы на ноги половину города.

— Я не вижу каких-то серьёзных нарушений здоровья или патологии, — сказал Платону врач. — Усталость, анемия, бессонница, отсутствие аппетита, обезвоживание. Отсюда сильно упавшее давление. Плюс стресс, эмоциональная травма. Конечно, вашей жене лучше обстоятельно обследоваться, чтобы исключить возможные проблемы, но, повторюсь, я не вижу, ничего не свойственного её состоянию.

— Какому состоянию? — нахмурился Платон.

Илья, что стоял рядом, подпирая плечом стену, закатил глаза.

— Какой же ты трудный, Прегер, — выдохнул он.

Врач, воспользовавшись заминкой, сослался на дела и ушёл.

— Что ты хочешь сказать? — повернулся к Илье Платон.

— Что ты идиот, — оттолкнулся он от стены. — Ты её бросил. Она не спит, не ест, нервничает, переживает, плачет. И ты спрашиваешь: какого состояния?

— Я её не бросал.

— М-м-м… сейчас это так называется? Я, видимо, совсем отстал от жизни. Ты ушёл от неё, Платон. Живёшь в гостинице, сына видишь урывками, жену и того меньше. Считаешь, оно того стоило? С кем бы ты там ни спутался, считаешь, оно стоило Янкиных нервов и её здоровья?

— Ну, во-первых, я ни с кем не спутался…

— Да, да, — перебил Илья. — Во-вторых, это не моё дело. А в-третьих, у тебя есть причины.

— Она тебе не сказала? — всматривался Платон в его ожесточённое лицо.

Он понимал, почему Илья злится, почему его сейчас ненавидит, почему готов придушить голыми руками. Он не понимал, почему Янка ему не сказала.

— Она мне сказала. И просила с тобой поговорить. Но мы же взрослые люди, правда, чтобы давать друг другу советы?

— Ну почему же, — сверлил его взглядом Платон, — если тебе есть что мне сказать, я слушаю.

— Мне есть что тебе сказать, Прегер, но с некоторых пор я предпочитаю не размениваться на слова. У меня первая группа крови, — ткнул он Платона в грудь бумагой и ушёл.

Платон проводил его взглядом, опустил глаза в лист и… пошатнулся.

Нет… Но… Как?..

Он рванул ворот рубашки. Сглотнул. Перечитал.

Илья не отец Кирилла. Значит, его отец он?

Вот почему Янка решила, что скажет Илье сама. Она сделала тест.

И группа крови… Чёрт! Он бы не догадался. Он прочитал все до единой статьи, что дала ему Алла Маршал, но там было только про ДНК, гены, химеризм и отрицательные тесты на отцовство. Про группу крови даже она не догадалась.

Словно вся жизнь мелькнула у Платона перед глазами.

Жизнь, где он прижимал к груди родного сына, думая о нём, как о чужом.

Жизнь, где изводил себя, мучился, что бесплоден, что не может дать женщине, которую любит, ни радости материнства, ни счастья иметь большую семью.

Жизнь, потраченная на бессмысленные страдания.

Кирилл — его сын.

Господи, он и правда идиот.

Не настолько, чтобы пуститься во все тяжкие, он и не собирался.

Не настолько, чтобы хоть раз хоть в чём-то упрекнуть жену.

Но какой же он идиот, что поверил именитому врачу, что с такой лёгкостью записал его в «инвалиды».

Платон осторожно открыл дверь в палату.

Подошёл к кровати, где лежала его Тучка, такая маленькая, худенькая, бледная.

И встал на колени.

— Прости, — ткнулся он лбом в её ледяную руку. Какие же у неё всегда холодные руки.

Она шевельнулась. Положила ладонь ему на голову.

— Ненавижу тебя, Прегер.

— Я заслужил, — тяжело вздохнул он.

— Нет, знаешь, что ты заслужил? Я беременна, чёрт тебя побери!

Что? Он замер, боясь пошевелиться.

— Беременна, Платон. От тебя. Опять. Слышишь? Беременна.

Он слышал. Но мужчинам не пристало плакать, а он плакал.

— Спасибо, малыш! — ткнулся он куда-то в одеяло. Обнял жену и зарыдал.

Он не представлял, как жить без неё и сына. Он так этого боялся, что решил взглянуть своему страху в глаза и ушёл. Подготовил документы, измучил адвоката, чтобы тот ничего не упустил и всё учёл. Но разве можно учесть всё? Разве можно учесть такое?

— И не вздумай сказать, что этот ребёнок не твой, — строго пригрозила его Тучка.

Платон покачал головой. Вытер слёзы.

— Можно я вернусь?

— Я не доктор, не знаю, можно тебе, нельзя, — хмыкнула Тучка. И в данных обстоятельствах её сарказм был более чем уместен.

— Ты не доктор, — улыбнулся Платон, — ты моё всё.

Янка укоризненно покачала головой и подтянула Платона к себе, чтобы обнять.

— Люблю тебя, мой глупый-глупый Утёс, — шепнула она.

— И я тебя, моя лучшая в мире Тучка, — ответил он.