ГЛАВА 2. Малой «ДАВНО НЕ ВИДЕЛИСЬ»

Дребезжание колес поезда стихло, что означало приближение остановки. Я выглянул в окно, сонные глаза быстро пришли в норму, когда за стеклом возникли высокие башни, огромных масштабов здания, поверить в существование которых было сложно. Трударт таким не был…. детский дом, в котором я провел долгие 18 лет, был настолько крошечным по сравнению со столичными архитектурными сооружениями. Поежившись от утренней прохлады, я достал бордовую резиночку, снятую с ее косички в нашу последнюю встречу. И начал вращать ее вокруг пальцев, это стало успокаивающей привычкой.

Я продолжал смотреть на город, и хоть я еще не знаком ни с одним его жителем, внутри что-то сжалось. Со стороны они выглядели, будто сломанные игрушки. Ни единой эмоции на лицах, бесчувственные взгляды толпились у перехода. Некоторые ждали свое такси, другие оплачивали у автомата общественный транспорт и проходили, каждый на свое индивидуально оплаченное место. В Трударте не так, если в электричке еще есть свободный сантиметр пола — туда можно встать. А здесь, казалось бы, все для людей, город наполнен удобствами, но я почему-то ощущаю пустоту. Это особенность больших город, наверно.

Пора на выход. Я поступил в Академию, благодаря самообразованию. Подготовиться к экзаменам оказалось не так сложно, если умеешь поглощать большое количество информации, сложнее было отвечать на вопросы Государственное важности о приверженности идей, о благодарности Спасителю. Но пришлось.

Я встал, сразу ударившись головой о полку.

— Сука, — прошипел я.

Рост — мое проклятие. Местами грязную, местами порванную футболку я заправил в брюки, рассчитывая, что так будет меньше продувать. С пустыми руками покинул поезд. Ветер оказался холодным, дождь проливным. Из соседнего вагона выскочила веснушчатая девушка, с хохотом подбежала ко мне.

— Малой!

— Мэй, промокнешь.

Она улыбнулась и достала целлофановый пакет. Назвав это дождевиком, она завернула меня в такой же. Я выдохнул:

— Жаль, что нам не достались билеты рядом, но так было дешевле.

— С ума сошел, — взвизгнула она. — жалуется! Мы прибыли в столицу!

Мне бы почувствовать ее радость. Я постарался натянуть улыбку. Меня явно что-то мучало, и это началось далеко не сегодня.

— Интересно, где правительственное здание?

Я спросил очень тихо, не хотел, чтобы Мэй меня услышала.

— Вообще-то, — удивилась Мэй. — нам нужно в Академию! Зачем тебе правительство?

— Просто, — парень потер нос. — хочу своими глазами увидеть, откуда Ингвар смотрит на нас всех.

— Вот, мне не интересно! У тебя странные желания. И еще, — она толкнула меня локтем. — не называй его так здесь, только Спаситель.

— А ты не кричи, здесь не приняты эмоции.

Она стала оглядываться, стало заметно, что и Мэй почувствовала себя лишней среди каменных лиц. У нее чуть не закружилась голова, и она подняла на меня глаза.

— Я пошутил, — моя рука опустилась на ее голову. — нет здесь таких правил, точнее я не знаю, как у них тут принято. Не воспринимай все так серьезно.

И она тут же рассмеялась. Вообще-то, я был рад, что Мэй рядом со мной. Что я оказался в чуждом месте не один.

*****

— Ненавижу очереди! — рявкнула Мэй, выглядывая в коридор.

Мы прибыли в Академию и прежде, чем заселиться, нам необходимо пройти медицинский осмотр. Конечно, вдруг мы тут все заразные.

— Тебе в ту очередь, — я положил ей руку на плечо и легким толчком развернул Мэй.

Надо просто поскорее это закончить и забыть. Я думал, что это место не может нравится мне еще меньше, но через секунду ко мне подошел незнакомец. В этой их зеленой форме Академии.

— Эта малышка занята? - плотоядным взглядом он посмотрел в сторону Мэй.

— Забудь, — я почувствовал всплеск агрессии внутри, но спокойно посмотрел на него, будто он спросил о погоде.

— Твоя?

— Слушай, — я не заметил, как близко оказался к нему, как его глаза превратились в огромные шары, как я сжал воротник его рубашки. — я не отсюда, не знаю, как у вас здесь решают вопросы. Но у нас все просто, и если я сказал забыть, ты исчезаешь.

— Приятель…

— Я тебе не приятель, — я сжал его воротник так, что он начал сипеть. — если я тебя вежливо попросил, не значит, что тебе безопасно продолжать трепать языком.

И только теперь, когда я договорил, мои руки выпустили жертву.

— У тебя проблемы с гневом, — он поправил рубашку, но на всякий пожарный отошел на пару шагов. — у нас есть штатный психолог. Сходи к ней, только запишись заранее, там за неделю, — он сделал жест рукой, будто реально прикидывает, сколько времени потребуется на очередь.

Он действительно исчез. А я остался на месте в полном непонимании. Мозгоправ? Если бы мои детдомовские услышали о том, что я ходил к какой-то женщине в уютный кабинет, чтобы жевать сопли, вместо того, чтобы смачно потрахаться с ней, пришлось бы убить кого-то, чтобы вернуть их уважение. Ладно, я видел книги по психологии… у нее. Но они мне, никого это не удивит, не нравились. А когда долистал до концепции «внутреннего ребенка», захлопнул книгу и больше не открывал. Берн, кажется, что курил тот мужик? Люди раньше реально это все изучали, мне нравится тот старый мир, но у перестроенного тоже есть плюсы. Он проще.

Я отстоял очередь, проклиная Академию за ее количество людей. Выслушав очевидные высказывания врачей о том, что у меня все в порядке, а также восклицания о большом росте и шутки о моем прозвище, я вышел из кабинета. Мне каждый раз приходилось объяснять, насколько крошечным я был лет до двенадцати. Я прокрутил магнитную карточку, на которой был обозначен номер комнаты. Во всех документах меня записали под номером. Номер 549. Они сами предложили мне выбрать цифры.

Пятьсот сорок девять. Именно столько дней я провел вне стен детского дома, когда сбежал в шестнадцать. Они искали меня полтора года. Нашли, конечно. Избили, посадили в карцер, но в личное дело не внесли. Нет, никто не заботился о моей репутации, но у детдома были бы большие неприятности. Пока они самостоятельно вели поиски и не сообщали ни в одну инстанцию о пропаже ребенка, директор детского дома молился, чтобы меня нашли живым. Ведь в ином случае пришлось бы нести ответственность за погибшего гражданина. Так что, у меня было пятьсот сорок девять дней свободы, за которые я даже готовился отсидеть в будущем. А они достались мне бесплатно. Почти бесплатно, всего одно сломанное ребро.

Имени у меня никогда не было, а в Академии таких, как я приняли с распростертыми руками. Ведь наши родители, если их можно так назвать, отказались от нас намного раньше, чем обязаны по закону. Малая группа может взять на себя ответственность и вырастить ребенка, но в восемнадцать он должен распрощаться с ней и никогда больше о ней не вспоминать. Стоит ли говорить, что многие люди отказываются от ребенка сразу после рождения, чтобы не привязываться, что, кстати, очень поощряется Государством. Многие стараются не заводить детей, а уж те, кто заводят не могут отменить свои чувства. Мне не нужна книжка по психологии, чтобы понять, что растя человечка долбаных восемнадцать лет, ты просто не можешь не прикипеть к нему. Не знаю, кем надо быть, чтобы в один день обе стороны отреклись друг от друга и пошли жить новую правильную жизнь с легким сердцем. Поэтому есть много слухов о семьях, которые остаются семьей в тайне от общества. Они продолжают любить под тотальным запретом. Кого-то ловят, и они идут по страшной статье, некоторые отцы берут на себя полную ответственность, заявляя, что заставляли поддерживать связь.

Вчера я видел, как многие абитуриенты прощались со своей малой группой возле Академии, они рыдали, обнимались. А я стоял и смотрел на — Отвали! — из размышлений меня вывел голос Мэй, благо, она всегда была звонкой, даже слегка визгливой.

Я повернулся в сторону, откуда он доносился, и тут же заприметил того парня, с которым мне казалось, мы все прояснили. Остановись.

Остановись. Нет, мои ноги уже двинулись в их сторону. Стой. Они просто исключат меня из Академии. В первый день.

Это огорчает. Но я разобью ему лицо — это радует.