ГЛАВА 3. Тирис «ОДИН ДЕТДОМ, ДВЕ ШКОЛЫ»

Несколько часов назад.

— Хватит здесь торчать, иди к себе.

Широкоплечий мужчина уверенно держался, несмотря на непривычное отсутствие военной формы. Как рано стали отпускать в отставку вполне еще здоровых. Он только получил звание полковника, а уже будет возиться с малышней. Хотя, на самом деле, он здесь только, чтобы быть рядом со мной, я это знала. И он это знал. Постепенное принятие данного факта вызывало у него приступы раздражения. Жертвами его характера оказывались все вокруг, включая близких.

— Да, уйду я. Господи! — я всплеснула руками.

— Вот и иди!

— Будешь так кричать, сюда сбежится пол Академии, и они будут крайне заинтересованы тем, что делает студентка в комнате преподавателя.

На лбу полковника вздулись вены, он несколько раз сжал и разжал кулаки.

— Умоляю, не играй на моих нервах, Тири, — его тон стал ниже. — если руководство Академии узнает, мы с тобой вряд ли еще увидимся.

Не придавая большого значения его словам, я начала накручивать на палец волнистый кофейный локон. Покривлялась в его зеркало.

— Пошла вон, — он скривился мне в ответ. — Тирис Сагред.

— То, что ты меня гонишь, оскорбляет меня меньше, чем новая фамилия.

— Я тебя спрашивал? — он пожал плечами. — Нормальная фамилия, взяли, что смог достать. Скажи, спасибо, Марлин!

Я закатила глаза.

— Полковник Данте, Вы хоть с кем-нибудь в этом мире говорили, не повышая голос? — издевательски спросила я.

— Да.

Ответ был сухим и не предполагал продолжения разговора. Он много раз рассказывал мне историю о Роби, которую очень сильно любил. Еще до построения Единого Государства. Его истории из юности я всегда слушала взахлеб, тем более, он один из тех, кто видел мир до объединения. Хотя тогда от цивилизованного мира уже почти ничего не осталось, его годы выпали на бесконечную войну. Он рассказывал, как они верили в Ингвара, кстати, он никогда не называл его Спасителем, только в присутствии посторонних. Когда Ингвар объединил людей, когда дал им смысл жить дальше, когда закончил всемирную войну, люди стали называть его Спасителем. Их можно понять. Никто же не знал, в какое бездушное место он превратит этот мир.

*****

Я осмотрелась по сторонам, не понимая, как должна найти нужное помещение. Но вдали коридора заприметила длинную очередь и сразу смекнула, что это такие же новички, как и я. Вообще, Академия понравилась мне внешне, но не сразу. Ведь она встретила меня огромной стеной пятнадцати метров с колючей проволокой, но за ней оказался парадный вход. И она не похожа на штампованные серые здания по всему городу, в нее явно вложили частичку души. Бежевый камень, арочные высокие окна, большая территория вокруг, оснащенная спортивным стадионом, теннисным кортом и стрельбищем. Главный корпус хвастался витражным стеклом и острыми шпилями башен, северное крыло, в котором, я уже знаю, мы будем жить оказалось попроще. Но даже там можно было наткнуться на витые столбы с каменным узором, который, явно, сотворили не в этом веке. Спаситель Ингвар нагло использовал чье-то представление о красоте, сделав из этого главную Академию. Я представляю, как безымянный архитектор делал чертежи, предвкушая настоящее искусство. Он не знал, что спустя годы в его творение затолкают сотни безропотных, послушных солдат системы, которые будут презирать все чувства, с которыми строились такие шедевры. Невозможно, выстроить готическое здание, подобное Академии, не изливая в это всю свою душу.

Я прикоснулась к фреске ангела, его лицо уже немного облупилось, но он все еще был прекрасен. К очереди мне преградил путь невысокий, плечистый парень.

— А я вас давно приметил. Будем знакомы, Ян. Как тебя называть?

— Я здесь первый день, не рассказывай мне, давно приметил! — я обошла его, цокнув языком.

Активный мальчишка, веселый, можно было бы и завести друзей. Но меня такие отталкивали, я давно это поняла. Уловив взглядом очередь, состоящую лишь из женского пола, я встала последней в длинной веренице. Спустя время за мной встала светленькая девушка, и ее стеснение я чувствовала всей спиной. Она постоянно выглядывала через меня, будто куда-то опаздывала.

— Все хорошо? — я больше не смогла это выдерживать.

Незнакомка подняла голову, опухшие глаза свидетельствовали о том, что она долго плакала. Боже, очень долго.

— Да-да, все в порядке, — с этими словами она громко хлюпнула носом. — я просто впервые так далеко от дома.

— Понима-а-аю, —протянула я, не зная, как продолжать диалог и стоит ли.

Пауза напрягла нас обеих, как и одинаково пришедшие мысли.

— Как тебя называть? — мы спросили одновременно, и тогда меня пробило на смех.

Как тебя называть — это вопрос вежливости. Не у всех есть имена, кто-то довольствуется номером, кто-то имеет полные имя и фамилию, другие регистрируются под новым именем как только им стукнет восемнадцать. Мы можем лишь поинтересоваться, как человек хочет, чтобы его называли.

— Лили Вьен. Правда, фамилия, извини. Не знаю, зачем я ее всегда говорю, — девушка снова потупила взгляд.

— Ничего. Тирис Сагред. У меня тоже есть фамилия. На какое дело планируешь?

— Музыкальное, — несмело ответила Лили. — Я знаю, звучит легкомысленно. Это единственное, что я умею, чему меня научила мама.

Мама. Как мило. Я слегка поморщилась. Не потому что я из тех, кто осуждает связь с семьей, но Лили считала мое выражение лица именно так.

— Извини, не стоит упоминать. Ох, я такая глупая, извини.

— Ты можешь прекратить извиняться?

Она явно выросла под крылом матушки, это так ярко ощущается. Особенно, мне. Если бы моя речь наполовину состояла из извинений, меня бы уже прикончили.

Разговор нельзя было назвать успешным. Зато очередь постепенно продвигалась. В медосмотр входило пару измерений и классические вопросы о хронических заболеваниях.

— А ты на какое дело хочешь учиться? — спросила Лили.

— Военное. Хочу на военное дело.

Мне показалось, или она отшатнулась от меня. Я улыбнулась, хотела пошутить, но нас отвлекли голоса в толпе, громкость которых резко возросла. Это уже больше напоминало скандал.

Буквально в нескольких метрах от нас из мужской очереди вылетел скрученный парень, державший руки на животе. Он ударился спиной о стену и сложился пополам. Я тут же сделала несколько поспешных шагов к нему. Даже не уверена, я хотела его защитить или помочь, но осознанные мысли приходят потом, уже после того, как я оказываюсь рядом. Народ расступился и с той стороны, откуда только что выбросило одного парня, вышел другой. Я присела на корточки перед мучеником, который сжал челюсть от боли.

— Эй, ты в порядке? — спросила я, но с левой стороны оказались черные ботинки с высокой шнуровкой.

И парень успел только повернуть глаза в их сторону, как тут же исчез из моего поля зрения. Его просто вырвали с места, я испуганно поднялась. Высокий парень поднял его за шиворот, и его добыча повисла в воздухе. Он поднял его так, будто тот весил килограмм пять. Сила, которая заставляет тебя замолчать, сила, от которой захватывает дух, потому что ты сразу понимаешь. Ты никогда с ним не справишься. Нет шансов.

Я сжала дрожащие кулаки и сделала шаг вперед, самый крохотный шаг в моей жизни, самый пугливый.

— Отпусти его, — твою мать, мой голос стал похожим на блеяние овцы перед тем, как ее заколют.

Но он отозвался на мой голос. Повернулся. Медленно, изучая меня холодными голубыми глазами. Он оценил, надо ли на меня реагировать, и решил, что я не стою его внимания. По телу пробежала волна мурашек, застряла в животе, сводя его до ужаса.

— Пожалуйста, — я попыталась еще раз. — вряд ли он сделал что-то такое, за что его надо убить.

Этот парень, который явно может убить, выглядел неброско. Даже бедно. Его серая растянутая футболка, старые штаны и эти черные ботинки, которые он донашивал не первый год. Но ни его рост, ни размах рук, ни напряженные до побеления пальцы, сомкнувшиеся на противнике, не пугали так сильно, как глаза.

Они такие. Хрустальные. Холодные, манящие, и в то же время, обещающие только боль и страдания.

*****

— Говоришь, твоя мама была музыкантом? — я бросила дорожную сумку на кровать у окна.

Видимо, из-за того факта, что мы стояли друг за другом в очереди, нас просто записали рядом и поселили в одну комнату. Вполне неплохую, кстати. Хотя бы цвета в этой комнате были теплыми, я будто варилась в топленом молоке и крем брюле, а я жила в одном холодном месте. И хоть это было в глубоком детстве, я отлично запомнила, как болит поясница от мороза, и ты ютишься у слабо греющей батареи. Чем меньше помещение, тем теплее, поэтому я очень обрадовалась, увидев, что нам дали крошечную комнату на двоих. В Академии размещают и по три человека, но тогда и площадь чуть больше, а мне этого не надо. Даже если здесь хорошо тратятся на отопление, это чувство осталось где-то под кожей.

Лили плюхнулась на кровать, вытянув ноги. Потерла розовые щечки, и начала загибать пальцы:

— Фортепиано, скрипка. Еще у нее красивый голос.

— Так тебе мамочка пела колыбельные? — ухмыльнулась я, но увидев настороженные глаза Лили, села рядом с ней. — Я не это имела в виду.

Она поджала колени под себя, и ее взгляд перестал быть дружелюбным. Теперь она точно восприняла меня, как врага. Или хотя бы, как ту, с которой не стоит болтать лишний раз. Я вздохнула.

— Я иногда бываю очень прямолинейной, — я приставила указательный и средний палец к виску, изображая пистолет. — если я тебя выбешу, ты всегда можешь сказать, чтобы я шла к черту.

Лили прошлась по мне непонимающими глазами, но, кажется, начала расслабляться.

— Моя мама очень добрый человек, — она неловко улыбнулась. — и она сильно меня любила, не хотела отпускать. Поэтому мне не смешно, когда шутят на семейные темы.

Я кивнула, четко решив для себя, что разобью башку об стену в следующий раз, если мой едкий язык продолжит задевать людей. Так я никогда не найду друзей. Мой круг общения не должен ограничиваться одним вредным полковником!

— У тебя есть мама?

Она так наивно это спросила, что я чуть не хихикнула. Но сдержалась, нашла в себе силы. Тири сдержалась и не вывалила на новую знакомую еще вал тупых шуток.

— Конечно, у всех есть мама, — максимально размеренно произнесла я. — но я свою не знаю.

— Никогда не видела?! — она отстранилась и начала заново меня разглядывать, будто увидела такого человека впервые.

— Никогда. Я из детского дома.

Допустим.

Это неправда, не совсем правда. Я же оттуда, правильно? Правильно. А пересказывать всю свою остальную жизнь малознакомой, хоть и очень приятной девушке, я не стану. Быть всегда начеку, не болтать лишнего. И ничего никогда о себе не рассказывать. Он научил меня этому, так мы и продержались на плаву.

— Детки из детдома, — Лили сделала этот сочувственный взгляд, который я плохо переношу. — моя мама всегда ходила навещать бедняжек, которых бросили родители.

— Ну, притормози, — я неловко улыбнулась. — нормально все с нами, а то будешь смотреть на меня вот так, а нам еще жить вместе.

— Как?

— С жалостью.

— Извини.

Окей. Она снова это сделала, снова потупила глаза в пол и снова попросила прощения.

— И что твоя мама? Зачем навещала детей, если есть свои?

Очередной прямолинейный вопрос, над которым Лили вряд ли задумывалась. Это же просто жест доброй воли, есть такие люди, которые просто так делают хорошие вещи.

— Я из маленького города, у нас было всего две школы и один детский дом, — она поджала губы, стараясь выразиться корректно. — детям там тяжело жилось, — Лили сделала паузу и вздохнула. — и живется до сих пор. По-моему, все обеспечение стекается в столицу, таким городам, как Трударт приходится выживать.

Таким… как Трударт? Нет, она из моего города? Один детдом, всего две школы, она из Трударта.

Я отклоняюсь на кровати, ставя руки за спиной. Эти блондинистые кудряшки и круглые зеленые глазки. Вся эта мягкость, покатые плечи и округлая грудь. В Лили Вьен не было утонченности и аристократичности, она — олицетворение нежности с короткими пальчиками на руках. Я невольно стала таращиться на нее, разглядывать каждую часть тела, ведь в ней точно было что-то неуловимо знакомое. Лили поежилась в своем мягком голубом свитере, связанном вручную. И тогда я вскочила с кровати.

— Что? В чем дело? — она испуганно покосилась на меня.

Нет. Не может быть.

В моей памяти четко рождался образ той самой женщины. Тети, которая навещала нас в детском доме. И Лили точь-в-точь походит на нее, теплую, отдающую свою любовь чужим детям, ненужным никому детям.

— Говоришь, твоя мама приходила в детский дом, — я начала расхаживать по комнате, не обращая внимание на повторяющиеся вопросы Лили о том, что со мной.

Мы бежали к ней со всех ног, я влетала в нее первой, во всяком случае, я всегда старалась быть первой. Все сто двадцать пар ног неслись, как сумасшедшие, когда она приходила. Но дети так любили тетю, которая приносила нам пироги, а иногда даже шоколад, что приходилось драться за внимание. Но она всегда видела меня! Она замечала меня. Обнимала, я знала, что именно меня тетя не оставит без внимания. Я даже рассказала ей о своей страшной тайне, любви к чтению. И она не отругала меня, не отобрала книги, она… приносила мне их. Не знаю, откуда она их доставала, но это была высшая степень доверия какой-то оборванке из детского дома. Вдруг я бы сдала ее, если бы мои книги обнаружили. Я бы никогда так не поступила, но по сей день я не встречала человека, который бы доверял мне больше, чем незнакомая тетя. Я даже не знаю ее имени.

— Как зовут твою маму?

Лили сглотнула. Ей явно стало некомфортно от моего перевозбуждения, она, наверное, уже жалеет, что рассказала о себе.

— Лили, — я встала на колени перед кроватью и взяла ее за руки. Боже, у нее были такие же короткие пальцы. — я из Трударта. Твоя мама нас навещала, я, — мысли спутались и не выстраиваются в полные предложения. — ты так на нее похожа.

Видимо, взаимное доверие удивило ее до глубины души. Видимо, стоит открываться, если хочешь, чтобы открылись тебе, потому что девушка нежно улыбнулась.

— Роберта Вьен. Мою маму звали Роберта Вьен.