ГЛАВА 17. Тирис «СВОБОДА»

Они уже ждали меня у входа в Академию. Мэй, Лили и Амелия. Поверить не могу, что я согласилась “проведать” Моргана. Хотя не так, я даже очень хочу увидеть его. В каком состоянии этот психопат после разговора с пятьсот сорок девятым. Неужели, все настолько плохо, что мы были удостоены гнева Сэйдена?

Мои кеды считали ступеньки, одну за другой, пока я не застыла на месте. Что он здесь делает?

Облокотившись на колонну Академии, передо мной стоял номер пятьсот сорок девять. Глаза молниеносно скользнули по его телу. Серая футболка тянулась по линии плеч, она старая и выцветшая, а моим глазам все равно. Воображению все равно, оно уже обрисовало каждый изгиб его мышц, плечи, грудь, глаза опустились ниже. Туда, где футболка была заправлена в темные штаны, которые стягивались черным ремнем.

Он отлип от колонны, а я тут же подняла глаза. Сердце забилось чаще. Парень наклонил голову, светлые волосы рассыпались на лбу.

— Так и до греха недалеко, — вдруг сказал он.

Да, еще пару дней назад я бы раскраснелась от стыда. Но я стала находить в нем не только задиристые черты, хотя они все равно превалируют! Просто, я боялась, что он подумает, что нравится мне, и это последнее, чего я хотела бы. Но что теперь? Что мне делать с тем фактом, что он защитил меня от Моргана? А с нашим танцем на крыше? Иногда он просто будто другой человек. Хотелось съязвить в ответ, но вдруг подумалось, как все это теперь неважно.

И я просто прошла мимо.

— Эй, в чем дело? — он преградил мне путь.

— Зачем ты здесь? — я предприняла еще попытку, но он взял меня за плечи, и я шумно вздохнула, не скрывая раздражения. Я просто так не хочу, чтобы в больнице что-то началось между ними.

— Ладно, ты не обязана мне радоваться, но на вопрос ответишь, — парень опустил голову, глядя в мои глаза. — как там Клайд? Где он сейчас?

— Малой, отстань от нее! — крикнула Мэй, шаркая листвой у ворот.

Я посмотрела на нее и вернула взгляд к нему. Одна бровь непроизвольно взлетела вверх.

— Малой?

— Номер пятьсот сорок девять для тебя, — сказал он серьезно.

И я чуть не прыснула смехом ему в лицо. Сдавила губы.

— Какие мы важные, с таким-то прозвищем.

Шутка стоила мне спокойствия, потому что он сделал шаг вперед. Его рост полностью закрывал собой итак еле выглядывающее из-за туч солнце, тень накрыла меня. Его тело доказывало, что прозвище дано ради шутки, это далеко не маленький парень, может быть, он позволят так называть себя близким… ну таким, как Мэй.

— Про Клайда мне ничего неизвестно, правда, — я заверила его. — меня сразу отпустили, он очень старался взять всю вину на себя.

*****

В Кентрике ходило метро. Я никогда раньше не видела и не спускалась в него. И вот мы оплатили разовый проезд и ждем очереди, один за другим. Между колоннами в подземке стоят вереницы людей прямо перед короткой желтой чертой, отметка — где будут находится двери вагона, когда он подъедет. Я оттянула край зеленого свитера, он закрыл форменную юбку Академии. Нам разрешили выйти из Академии и только для того, чтобы навестить однокурсника в больнице, в остальном, такой практики нет. Ученики Академии становятся эмансипированными гражданами, которые могут передвигаться по городу, только после ее окончания. Я оглянулась, и женщина, стоящая прямо за мной, подняла на меня непонимающий взгляд. Камера в углу под потолком повернулась на меня, отреагировав на движение. Люди. Они смотрят в пол или на экраны. И напрягаются, если встречаются с тобой взглядом. Так издеваться над женщиной я не стала, отвернувшись.

В Трударте было не так. Его не настигли новые технологии, на него не хватило денег, и до него не доехали принципы поведения в обществе. Никогда бы не подумала, но иногда я хочу вернуться туда. Я сжала билетик в руках. Место 137. У каждого свое отдельное место. Я знаю, что раньше люди ездили и стоя, но теперь из вагонов убраны поручни за ненадобностью.

Поезд со свистом подъехал. Металлические двери раздвинулись. Над ними засветились до боли знакомые слова “Он спас нас от хаоса”. Внутри горели плазменные экраны, мы поплелись друг за другом, прикладывая билеты к считывателю при входе. Отовсюду только и слышался шепоток: Слава Спасителю.

Я вошла молча. Меня не повязали, знаете ли. Кажется, люди произносят это уже по-доброй воле, даже не обращая внимания.

Я заняла свое место. И рядом села очень скрюченная бабушка, она поставила сумку на пол. Но та накренилась, как только поезд дернулся с места. Из сумки покатились яблоки, выпал батон хлеба и еще какие-то мелочи, которые я не успела разглядеть, потому что уже встала.

— Нельзя вставать! — испуганно заголосила девушка напротив.

Сидя на корточках и держа в руке яблоко, я подняла на нее глаза. Современная девушка моего возраста, кажется, может, чуть старше. Ее черные волосы были заплетены в рогалики и обвиты этим модными резинками, которые светятся разными цветами. Я подтянула свою растрепанную резинку ближе к локтю. Ее прозрачный браслет на руке тоже засветился красным цветом, у мужчины рядом, который нахмурился такой же браслет заиграл оранжевым цветом.

— Будет остановка, — девушка не поняла, почему я продолжила собирать фрукты, почему не подорвалась и не села на свое место. — я говорю, будет остановка! Вы не можете вставать, пока мы едем.

По другую сторону от нее сидела Амелия, на нее я и вовсе не смотрела. Собрав яблоки и сложив батон в плетенку, я переставила пакет к ногам пожилой женщины. Ее сумка, сплетенная из резиновых веревок, напомнила мне Трударт. Это самые дешевые сумки, часто рвутся.

Я упала на свое сиденье, браслет девушки напротив тут же стал прозрачным. Может, у нее какое-то заболевание, и браслет помогает отслеживать состояние организма?

Бабулечка хитро улыбнулась мне, протянув яблоко.

— Ты не отсюда, — хриплым голосом произнесла она.

Я кивнула несколько раз и взяла подарок. Ее сухая рука погладила мою.

— Раньше я чаще встречала таких, как ты, дитя хаоса. С каждым днем вас все меньше.

С этой улыбкой, испещренной морщинами, она поднялась, как только прозвучал сигнал остановки. и вышла быстрее, чем я успела переспросить, какое еще дитя.

До нашей остановки оставалось еще две станции. Все это время я смотрела на тонкий плазменный экран за спиной Амелии. Там по кругу крутили рекламу. Девушка с белоснежной улыбкой демонстрировала на руке браслет. Прозрачный, хотя немного перламутровый, будто мыльный пузырь. Он менял цвет, вот девушка видит большую злую собаку, клацающую зубами, и она прикрывает рот в ужасе, ее глаза круглые, ресницы дрожат. А браслет горит ярко-красным цветом.

«Страх. Паника. Вы напуганы, ваш пульс превышает норму».

А теперь она злится, топает ногой, потому что ее облила машина. Браслет заливается оранжевым.

«Злость. Агрессия. Раздражение. Рекомендуется остановиться и выдержать паузу, сейчас вы опасны для окружающих».

По лицу девушки покатились слезы, она упала на колени и спрятала лицо в ладонях. Браслет стал черным и будто запульсировал.

«Вы испытываете нежелательные чувства!»

На картинке не осталось ничего, кроме главной героини на коленях перед двумя могилами, на каменных плитах корявыми буквами выбито два слова: Мама. Папа.

«Вы испытываете привязанность! Не пытайтесь справиться самостоятельно, немедленно обратитесь к специалисту!».

О, ну да. Что может быть страшнее?

Она испытывает полный спектр эмоций от утраты близких. Интересно, в своих исследовательских центрах они изучают, насколько действительно можно заставить человека потерять чувствительность? Дальше на экране стали мелькать лозунги о честности перед обществом, надевая браслет мы демонстрируем свою готовность быть открытыми. Ведь нам нечего скрывать!

Я отвернулась от экрана и закрыла глаза, как и десятки людей рядом. Теперь я прекрасно понимаю этих ребят, которые спят в метро, пока едут на работу или с работы. Хочу снова увидеть сон с моим другом из детского дома. Или… или хотя бы прикоснуться к этому странному парню, который готов притвориться им на один вечер. Я никогда не узнаю, почему он предложил это.

*****

Я поставила яблоко на тумбочку. Оно стукнулось о белое дерево. Наш калека повернул один глаз в мою сторону. Второй выглядел плачевно, действительно. Кровоподтеки застыли в глазном яблоке, вокруг назрел фиолетовый синяк. Повязка удерживала одну его руку у груди.

— Морган, — губы Амелии задрожали. — я сделаю все, чтобы этого Клайда закрыли.

Она села на кушетку и поднесла его руку к своему лбу, я уж думала, она ее поцелует. Какого хрена происходит? Мы с пятьсот сорок девятым переглянулись. Если бы на Амелии сейчас был тот браслет из рекламы, он бы загорелся черным.

— Тебя ударил Клайд? — я резко вклинилась, не смогла больше это терпеть.

— Ударил, Тири!? — Амелия обиженно вскрикнула. — Он еле остался жив!

— Тебя едва не разорвал напополам Клайд? — я присела на тумбочку и посмотрела в глаза Моргану.

— К сожалению, — сипло заговорил Морган. — Клайд оказался настоящим монстром.

— А я? — я выжигала всю свою ненависть на его лице. — Амелия сказала, я тоже там была. Почему такой монстр, как я, расхаживает на свободе?

— Тири, — начала Амелия, вскочив на ноги, но Морган взял ее за руку. И она замолчала.

Морган присел на кровати, поморщился от боли. Перевел взгляд на меня. Черные глаза стали уже из-за улыбки.

— Произошло недопонимание, Амелия пыталась помочь, — сказал он. — она видела наш конфликт на канатной, — я не дам ему закончить.

— Ты тупой?

В этот момент в палату зашел врач. Мужчина в белом халате с электронным табло в руках, он что-то смахнул на экране. А потом обнаружил, как много нас всех в крошечной палате. Он удивленно обвел нас глазами.

— Какая делегация! — улыбнулся доктор. — Ребята, можете нас оставить, пожалуйста.

Мы все развернулись по направлению к двери. Но Морган вдруг щелкнул пальцами.

— Тири! Можно, она останется, Фрэнк? Мы еще не договорили.

Вот же.

— Просто не толпитесь, да, один человек может остаться.

Мы с пятьсот сорок девятым пересеклись взглядами прежде, чем я захлопнула дверь. Мне нечего бояться. Здесь. Больница, врач в палате. Морган в таком состоянии, он ничего мне не сделает.

Врач присел на стул.

— Как ваше самочувствие, господин Ацер?

Мои глаза остались где-то в коридоре, я смотрела на закрытую дверь, замерев. Только сейчас поняв, я не в больнице, не в палате, а это не просто доктор. Я в логове монстра. Он назвал его господином по фамилии? Он его знает? Это их семейный врач, наверное.

— Уже намного лучше, Фрэнк, — усмехнулся Морган, не сводя с меня глаз, я вижу это периферическим зрением. — уже подготовлено для Ксандрии медицинское обследование?

Нет.

Из меня вылетел несдержанный смех, кожа покрылась крупицами мурашек. Просто врач из просто больницы. Пожалуйста. Нет. Не может быть.

Врач обернулся на меня, прокашлялся, вопросительно посмотрел на Моргана.

— Не переживай, Фрэнк, — рассмеялся Морган. — при ней можно обсуждать все.

Врач все равно не открыл рта, скептически оглядывая меня.

— Господин…

— Это и есть Ксандрия.

Я не знаю, какой должна быть моя реакция. Мозг отключился в тот момент, когда я поняла, что не готова к тому, что он знает так много. Голова сама замоталась в отрицании.

И тогда Фрэнк встал, поправил на себе халат и посмотрел на Моргана. Тот кивнул. Разрешил.

Врач подошел ко мне, я сделал шаг назад, спина столкнулась со стеной.

— Для меня большая честь познакомиться с вами лично, — он будто обращался к королеве, склонил голову. — семья Ацер — это настоящее наследие и стать ее частью может только достойный человек. Примите мои поздравления.

— Вы, — я выставила руки вперед, словно мне нужно защищаться от этого безумного врача. Хотя навредить мне здесь вроде бы никто не пытался. — вы что, все накуренные?

Фрэнк округлил глаза.

— Я говорил, — засмеялся Морган. — она характерная.

Врач подхватил его смех. Они вообще воспринимают меня, как живого человека? Я не понимаю. Это странное вывернутое отношение, как к очень дорогой вещи. Но все же вещи. Я здесь не человек с собственной волей.

— Я не выхожу за него замуж, — я указала на Моргана. — вы вообще в каком мире живете?!

Я вот в том, где в метро люди бояться поднять глаза и посмотреть друг на друга, в том, где мне запрещено видеть родителей. О чем? О чем они говорят?

Гражданам настоятельно рекомендуют носить браслет, который расскажет всему миру, что ты испытываешь нежелательные чувства. И в то же время, Ацеры… просто есть Ацеры.

Врач протянул мне руку, и я хотя бы из вежливости должна пожать ее. Хотя, кажется, меня сейчас вырвет. Прямо здесь. Мои браслет горел бы красным. Мне страшно.

— Не стесняйся, Ксандрия, — уверенно произнес Морган, спуская ноги с кровати. Я протянула руку в ответ. — Фрэнк — свой! Он привел на этот свет не одного наследника Ацер, и он поможет нам.

Я тут же одернула руку. Морган уже подходил. Они с врачом поравнялись, зажав меня в углу.

— Я понимаю ваше волнение, госпожа, — уверил меня Фрэнк. — семья Ацер, это большая ответственность, особенно для юной девушки, но вы справитесь. Я подготовил все, что нам понадобиться, — он уткнулся в свой блокнот. — общее обследование здоровья, анализы, генетическая совместимость.

Совместимость?

Это… он говорит о ребенке. Общий ребенок, который навсегда свяжет меня с родом Ацер. Ребенок, который сделает меня заложником навечно. Ведь даже сейчас, загнанная в угол, не до конца понимающая все, что мне говорят, я знаю одно. Я не откажусь от него.

Если у меня есть шанс бежать, то только до момента, как я понесу ребенка от Моргана. Боже, я действительно обдумываю это в своей голове?

— М-меня зовут Тири, — промямлила я. Откуда они знают мое имя? Настоящее имя. — Меня зовут Тирис Сагред.

Морган обошел врача, оказавшись ближе. Убрал с моего лица прядь, заправив ее за ухо.

— Ксандрия, — тихо сказал он. — мы чтим имена, которые нам дают наши родители. Совсем скоро тебя будут звать Ксандрия Ацер.

— Пошел ты, — я ударила его по руке, врач резко вдохнул. — я никогда не стану твоей женой, я никогда не рожу тебе, я, — мой поток смелости не собирался заканчиваться.

— Когда ты видела свою маму?

В темных глазах не было ни жалости, ни сочувствия. Может, капля понимания. Он будет использовать разные способы, да? Запугивать, угрожать, покупать. Вот оно, чувство, с которым сталкиваешься впервые. Ты взвешиваешь самое ценное. Свобода, которую уже все равно передали в руки другим людям, и возможность восстановить утраченные связи.

Это не выбор.

— Чего ты хочешь, Ксандрия?

Я оторвала глаза от пола. Сердце больно сжалось. Выбора не было с самого начала.

— Хочешь играть в подобие отношений с этим неандертальцем? Что он тебе даст?

Он мыслит этими понятиями, только этими, с кем я хочу выстроить связи, кому же я хочу родить ему или пятьсот сорок девятому? Какой мерзкий примитивный бред. Государство запрещает людям даже что-то чувствовать, привязываться, но обратная сторона, в которую меня зовут такая же темная. Связи. Союзы. Кровь и род. Дети, как инвестиция. Бессмертная проклятая династия, что продолжит свое существование и после нас.

Во мне медленно догорает нечто последнее, что держало меня здесь с этими людьми, оставляло надежду на мир. Остается пустота.

Чего ты хочешь, Ксандрия?

— Наш ребенок никогда не будет стоять в шеренге и ждать, пока его выберут, Ксандрия. Он не будет голодать. У него будет всё. Власть. Деньги. У него будет любящая семья.

Я хочу свободу. О которой шепчутся за закрытыми дверями, о такой свободе запрещено говорить. Мне не нужна клетка, украшенная сотнями привилегий. Ацеры в этой системе, это сраная камера с мягкой подушечкой внутри.

Я хочу свободу, о которой люди бояться даже думать. Я хочу увидеть Древний мир, хочу плавать в океане, хочу стоять на краю обрыва и дышать воздухом, понимая, что его мне не выдали. Он не прошел через сотни фильтров. Это мой воздух. Мне его не назначили. Хочу вдохнуть его так глубоко, чтобы легкие заболели.

Мне не нужна свобода, которую позволили Ацеры. Я не хочу свободу, которую дают. Я хочу свободу, которую берут. Настоящую свободу, которую можно только выдрать из системы с корнями и кровью, отнести на волю и, наконец, выйти за ее пределы.

Я всегда чувствовала, что перейду грань. Таких как я, нужно уничтожать в зародыше, потому что они опасны. Эти люди могут обвешаться браслетами, наручниками и правилами. Браслет той девушки горел красным, я всего лишь встала с места, а она испытала страх. Страх перед свободой.

— И как же мы его назовем? — на моем лице зародилась несвойственная улыбка, тягучая, похожая на ту, что была у Моргана.

— М? — он не понял.

— Нашего ребенка. Как мы его назовем?