ГЛАВА 21. Тириc «СМИРЕНИЕ»

По большому счету, я всегда знала, что не представляю никакой ценности. Во всяком случае, для него.

Для папы… нет, для папы я, видимо, путь в новую жизнь, а потому буду поценнее семейного фарфора, который пришлось оставить в Трударте навсегда. Если ты становишься чьим-то будущим, тогда осознаешь свою значимость, в то же время, это большая ответственность. Навязанная, серьезная ответственность, которая отбирает суверенитет моей жизни прямо из рук, и передается в руки Ацеров.

— Сегодня ведь будет «Темный стол», — Марлин пригладила белоснежное платье с рукавами-воланами. Воздушное, невесомое. Я бы с удовольствием надела черное, хотя какая разница. — после него поедем в дом Ацеров, тебя будет ждать часть семьи. Не все сразу, конечно, но это и к лучшему, а то знаю я тебя! Разволнуешься и наговоришь гадостей.

Марлин обернулась на меня, смахнув челку со лба. Она присматривалась ко мне, как к дикому зверю, который из своей клетки смотрит в лес. Правда, смотрела я из окна, сидя на подоконнике, и на шумный город. Но, догадываюсь, что мои глаза такие же пустые, как и у волчонка, которого люди зачем-то прибрали к себе, а теперь требуют от него благодарности за такую милость. Я ведь рано или поздно сломаюсь, да? Как люди сломались перед гнетом Спасителя, сначала они искали спасения. Они устали от хаоса: бесконечная борьба, распри между остатками старого мира, все это давило. Я их понимаю.

Мои глаза двинулись по серым коробкам домов, по одинаковым крышам и нашли вдалеке рельсы, по которым раз в полчаса бегал поезд. Колеса стучали, заставляя его лететь на высокой скорости. Я почти почувствовала, как воздух щелкает по моему лицу. Болезненное право на движение вперед манит меня слишком сильно, это желание меня уничтожит. Ведь это право отнимает возможность остановиться, можно врезаться в стену, сойти с рельс, или кто-то может оказаться на твоем пути. А я уже не остановлюсь.

Марлин так счастлива. Она все гладит и гладит это платье, не замечая всей нелепости. Что это радость от того, что отец удачно продал меня.

Она тоже устала?

— Ты когда-нибудь рисовала на стенах? — спросила я, трогая холодное стекло.

— Тири! Ты бы хоть примерила, это платье шила портниха с центрального района, — ее недовольная фигура, отраженная в окне, поставила руки в бока. — я дам тебе свои украшения. Тебе пойдет золото.

Золото? Потому что Ацеры заметят, если это будет подделка.

— Представляешь, где-то есть миллионы оставленных городов, полуразрушенных стен и даже природных пещер, можно просто взять мел или уголь и нарисовать, что угодно, — мой палец повел линию по стеклу, оставляя тонкий след. — а тебя за это не казнят.

— За рисунки не казнят, Тири.

— Отправляют на черные работы в «Вороний глаз», хотя ты права, иногда оттуда возвращаются живыми.

Марлин застыла с тканью в руках. Она простояла так какое-то время, а потом бросила платье на стол Лейва и подлетела ко мне. Ее руки схватили мое лицо и резко повернули на нее.

— Если у тебя депрессия, нужно посетить психолога, он не имеет право разглашать твои мысли, это врачебная тайна.

— Мои — имеет. Даже обязан, — я сняла ее руки со своего лица. — если пациент расценивается, как опасный для общества, психолог обязан доложить.

Марлин тяжело вздохнула. Иногда она действительно хотела мне помочь, но это отнимает слишком много сил, нужно тогда садиться и выяснять, что у меня происходит в жизни. А она никогда этим не занималась, да и не должна. С этой мыслью мои глаза возвращаются к окну.

— Это из-за той записки? — предположила Марлин. — Не надо было тебе рассказывать о родстве с Вьен, но я думала, вас это сблизит.

— У тебя была семья?

Так интересно наблюдать за ее отражением, Марли кажется, что я не вижу ее выражения лица. Не вижу, как ее ненастоящая улыбка сползает с лица.

— Не стоит переживать, Тири, Ацеры примут тебя.

— Я спросила не это.

*****

Пусть говорит или проваливает. Как справиться с Ацерами я сама пойму, я быстро научусь выдерживать их, притворяться, как делала всегда. Чему там учиться то.

— Нет, — отрезала Марлин. — у меня не было семьи.

— Но ты любила когда-то, — я сделала этот вывод в своей голове уже давно, но решила сегодня озвучить.

Она не любит Лейва. И Лейв ее не любит, не так. Они просто вместе, может там есть какое-то влечение и удобство. Но не более.

— Любовь разрушает, Тири, — она выдохнула и приблизилась к окну. Теперь Марлин тоже смотрела на стучавший колесами поезд. — я была более наивной, чем ты. Я верила тому, кто обещал построить наш мирок из любви, объединить, — она сжала челюсть, я резко сфокусировалась на ней.

Все же истинные эмоции слишком привлекательны для меня, не могу оторвать взгляд, когда они всплывают на поверхность. Даже сквозь толстый слой защиты, который она выстроила.

Их мирок? Мир на двоих из любви. Где-то я это уже слышала. Неужели, моя судьба такая же, как у Марлин. Стать сильной, но несчастной женщиной, которая к своим годам уже научилась пользоваться мужчинами. И нашла в этом небольшое удовлетворение, которое, конечно же, не запечатает дыру внутри никогда.

— Оказалось, ты не его мир, — тихо сказала я.

— Один день все изменил, я думала мы верим в одно. Но он поставил передо мной выбор, я пошла против него.

Не сомневаюсь. Какой бы там она ни была наивной в юности, это ведь Марлин. Это все равно Марлин.

— Мы навсегда разошлись по разным сторонам, он обещал меня не трогать и не трогал, хотя он мог бы меня уничтожить, — она усмехнулась.

— Это кто-то влиятельный?

Марлин кивнула.

— Тебя никто не спасет, Тири, — она взяла меня за плечи. — спасай себя сама.

— Почему ты думаешь, что Ацеры — мое спасение. Может, Морган поступит со мной так же плохо.

Она замотала головой, давай понять, что я ее не слышу.

— Тот, кому не отдано сердце, не может его растоптать. Тебе не надо его любить. Не привязывайся.

— Ты говоришь, как Спаситель. Его волей, Марлин, я и не собиралась ни к кому привязываться.

Соврала. Я не собиралась, но почему я сижу весь день у окна. После того, как какой-то парень, к которому я не привязывалась, сказал, что я пустое место. Мне не должно быть больно. Мне не больно. Мне не больно.

— Нет никакого Спасителя, Тири!

Я вздрогнула и зачем-то глянула на дверь. По ней не было понятно, насколько она заперта, но Марлин говорит вещи, за которые люди пропадают навсегда.

— Люди давно к этому шли. Они давно уже смотрели на социальный статус, кто, сколько зарабатывает, кто, что может дать. Отношения стали сделкой и контрактом, они давным-давно себя изжили, — она пыталась вбить в меня эту истину строгим голосом. — никто не может протолкнуть идею, которая не созрела в обществе, к которой общество само не готово.

— Я эту историю про «мы сами виноваты» не хочу слушать.

— Люди нашли себе Спасителя, они создали его, — она ткнула в меня пальцем, будто это все из-за меня. — твою свободу никто и никогда не заберет, Тири. Но у тебя заберут голос, связь, ребенка. А свобода — она не снаружи, а внутри тебя. Будь ты Сагред, Данте или Ацер, это не имеет никакого значения.

*****

Перед нами «Темный стол». Это праздник, ознаменованный темный прошлым человечества. Девушки должны надеть черные маски, но белые платья. А парни, наоборот, их лица скрыты белыми пластиковыми масками.

Я упала на стул рядом с Лили, один ее глаз дернулся в мою сторону.

— Как ты узнала, что это я?

— Лил, — моя маска заканчивалась на носу, и губы, открытые взору, расплылись в улыбке. — я узнаю тебя везде.

Вообще-то, не надо иметь сканер вместо глаз, чтобы как-то ее опознать. Это всего лишь Лили в милом белом платье и черной маске, ее волосы были на тон теплее, чем платье. Они волнами опустились на плечи.

— Почему ты меня всегда так рассматриваешь? — она одернула меня, хоть и не хотела.

— Потому что, — я поддела свою маску двумя пальцами, — потому что, — хочется снять ее к чертовой матери, лицо чешется, — потому что…

Я потеряна где-то между физическим дискомфортом, этим бессмысленным празднеством и отсутствием желания, чтобы этот праздник кончался. Ведь, когда он закончится, меня отведут к Ацерам.

Я подняла голову, подумав о Моргане, но глазами его не нашла. Среди одинаковых парней в черных костюмах, я не смогла выделить его. Перед нами поставили пустые тарелки. Это традиция, память о Великом голоде, что наступил после всех войн. Мы должны смотреть в отполированную посуду и помнить. Слева лежит нож, справа вилка, все по правилам. И пока все уткнулись в свои миски, я положила ладонь на холодный металл слева, и он медленно съехал со стола мне на колени. Затем я оттянула рукав платья, которое должно хоть для чего-то послужить и просунула туда нож. Зачем я это сделала? Нет ответа на этот вопрос. Это привычка голодного, который видит еду и подбирает на будущее. Это привычка обеспокоенной души, которая видит то, что может ее защитить и тут же забирает оружие себе. Пусть лучше он никогда мне не понадобиться, чем я окажусь в ситуации, когда лезвие с заостренными зубчиками могло бы спасти жизнь, и я буду вспоминать об этом ноже на столе.

Прошло не меньше десяти минут. Тишина прервалась ударами барабанов. Гулкий звук разнесся по стенам и отдался вибрацией по столу. Я слегка подняла голову, хотя головы поднимать еще было нельзя. Все, как один, маски опущены. И почему только это называется праздником? В Трударте тоже проводили «Темный стол». Горожане выходили на улицы и во дворы, соединяли столы и также отдавали дань памяти тем, кого с нами нет.

Этот день пугал меня. В какой-то момент весь город гудел от монотонного мычания. Вот и сейчас. Под уханье барабанов в темноте стол начал завывать. Момент единения, мы должны взяться за руки. Лили уже схватила мою ладонь, я протянула вторую руку соседке, которой оказалась Амелия. Кажется.

Она сверкнула черными глазками из-под маски и крепко ухватила мою ладонь. Уверена, она будет мычать громче остальных. Ритм медленно вползал в меня, позвоночник, зубы и весь организм вибрировал в такт барабанам. Воздух в зале раскалился, и ученики начали мычать. Сначала тихо. Но с каждым присоединившимся голосом к общей массе, вой становился все громче и отчетливее.

Сила, которой ты не можешь сопротивляться. Сила большинства. Монотонное мычание — память о древнейших временах, когда люди не могли говорить, когда они хоронили сородичей, и вместо слез из груди выдавливался вой.

И неважно, что я никогда не подавала голоса в этот момент, в стороне здесь не остаться. Я видела, как люди искренне плачут от эмоций, которые их поглощают на темном столе, некоторые впадают в транс, я бы даже сказала — большинство. Я не заметила, как начала покачиваться взад-вперед, как этот делал каждый. И стала единым. Единое целое. Это все мы. Единое государство, что дало людям немыслимую свободу, коей не бывало до этого, свободу от связей, ведь мы повязаны не с конкретными людьми, а все между собой. Мы все есть продолжение рода людского, и все несем его боль, историю, его трагедии и болезни.

Я открыла глаза, напомнив себе о Себе. Как этому меня учил Лейв. Никогда не забывать, даже на темном столе. Почему-то в этом году это дается мне особенно сложно.

Стоило только промчатся взглядом по всему столу с наклоненными головами, как я увидела одну единственную маску. Сквозь ее темные щели на меня смотрели голубые глаза. И эти глаза точно не становились единым целым с остальными, они отсутствовали в общем поле одержимости.

Руан даже не пытался присоединиться к единому гудящему организму. Он вдруг подмигнул мне, и я широко раскрыла глаза. Такой наглости себе еще никто не позволял. Усмехаться и заигрывать под удары святых барабанов.

Нужно быть настоящим грешником, чтобы осквернять «Темный стол», пока воздух дрожит от нашей общей боли.