Глава 14. К чему приводит вредность

Уже по дороге через лес выяснилось, что ящерицей Окамир назвал ни много, ни мало Змея Горыныча. Для того, чтобы не запутаться по пути, а путь в Горыньи горы, как выяснилось, лежит через буреломный лес, яга выдала нам клубок ниток. Сказала, что у неё таких полно, что они иногда глючат, но в целом удобный навигатор для того, кто ищет свое «я». После прошлой вылазки в лес я думала, что Окамир не рискнет вести меня через него снова. Но этот кощеевец шагает по хрустящему снегу, как ни в чем не бывало, даже что-то под нос напевает. Мне напевать не хотелось. А хотелось закопаться куда-нибудь в сугроб и замёрзнуть там всем на зло, потому что им ведь всем на меня плевать. Так какая разница? В душе все ещё саднит от вчерашнего поступка блондина. Мне казалось, что если уж общаешься с одной девушкой, пусть даже чисто в рабочих целях, то запираться в комнате с другой некрасиво. Ведь эти рабочие цели у нас строятся вроде как на личном общении. Я думала об этом, злилась, и все равно понимала, что в действительности Окамир никаких обязательств предо мной не имеет и волен делать, что хочет. От этого ещё обиднее. Чтобы как-то отвлечься от самобичевания, я спросила: – У яги тоже нелады с зеркалами? Окамир встрепенулся, будто только что проснулся. – Что? – Я говорю, что в доме яги Варвары я не увидела ни одного зеркала, – уточнила я. – У неё их тоже нет? – Зеркала у Варвары есть, – сказал он. – Просто перед твоим приходом их убрали. – Что??? Зачем??? – Затем, чтобы ты не нарушала своего обучения. – И как же я нарушу свое обучение, если посмотрю в зеркало? – не сдержав ехидства, спросила я. – По-моему, Тихон тебе уже все объяснил, – заметил кощеевец. Закусив губу я надулась и и демонстративно пошла вперед, обогнав его, что вообще-то непросто, учитывая узость тропинки и широченные плечи Окамира. – И куда ты такая резвая? – поинтересовался кощеевец мне в спину. – Вперед, – буркнула я, не оборачиваясь, – на встречу новому и неизведанному. – Похвально. Оно тебя ждет дожидается. Вон за тем деревом, например. Меня окатило ушатом ледяной воды, я замерла и в страхе завертела головой. – Где? Кто? Зато Окамир захохотал своим зычным голосом. – Вот и правда говорит яга – трусишка ты, Софья, – сказал он. До меня с запозданием дошло, что это он надо мной топорно подшутил. Стало так обидно и горько, что развернувшись, я налетела на него и принялась колотить кулаками по могучей груди. – Ну ты и гад, Окамир, твою за ногу, Баженович! – ругалась я, не прекращая колотить. Окамир продолжал смеяться. Другого налет моей массы как минимум пошатнул бы, а то и вовсе сбил бы с ног. Но этот только хохочет и, похоже, даже забавляется моим страданиям. А ведь он даже не понимает, почему я так взбесилась. Да что там, я и сама не совсем понимаю, по какому праву вдруг решила, что имею на него претензии. – А удар у тебя тяжелый, – смеялся кощеевец, вяло уклоняясь от моих кулаков, хотя эти удары для него, как комариные укусы. Через несколько минут я выдохлась, все таки лишний вес не способствует выносливости. Тело под тулупом взмокло, а платье прилипло к спине. Я шумно выдохнула и отшагнула от Окамира, тяжело дыша. – Ну и ладно, – со всей едкостью, на какую способна, сказала я и вытерла вспотевший лоб. – Ну и смейся. Ну и делай, что хочешь. А я ухожу. Широкие брови кощеевца вскинулись на лоб, он спросил. – Это куда? – Не знаю, – решительно ответила я. – Подальше от тебя и твоих… – Чего моих? – Ничего! Не знаю, что на меня нашло. То ли разозлилась не на шутку, то ли вся ярость и обида на весь белый свет собрались в тугой клубок и взорвались в груди, а может просто нехватка быстрых углеводов, но я развернулась и рванула по тропинке. Конечно же дыхание мое через минуту бега потяжелело, засипело и захрипело. Вспотела я ещё больше, а рюкзак, в который сердобольная яга напихала чего ни попадя, с каждым шагом кажется все тяжелее. Об обилии навья в лесу я тоже помнила, но все равно продолжала совершать самосаботаж и бежать на зло Окамиру. Пожалуй, все самосаботажники идиоты. А я – их королева. В том, что кощеевец бежит за мной по пятам, контролирует каждый мой шаг и неустанно бдит, я была уверенна. И, когда окончательно выдохшись, остановилась, уперев ладонь в варежке в ствол оглянулась, то даже растерялась. Тропа пустая, на снегу только мои следы, а вокруг среди сугробов по пояс коричневые деревья и зеленые сосны. Рядом со мной на тропе клубок, видимо он катился за мной, как за хозяйкой задания. Мне стало не по себе, я позвала: – Окамир? Никто не ответил. Я подняла голову и изучила взглядом небо. Кощеевец ведь летает, с какой стати ему гнаться за мной пешком, если может по воздуху. Но сколько ни смотрела, никаких признаков древнеславянского бога не увидела. Тревога стала ощутимее. – Окамир? – снова позвала я. – Я передумала. Выходи. Никто не вышел. Ситуация начала пугать. А мое безрассудство показалось совсем безумным. Как можно так не контролировать свои эмоции, позволить им взять верх и совершать такие дурацкие поступки? В лесу навьи, они меня ищут и готовы сожрать живьем, а я, веду себя, как круглая (причём в прямом смысле) дура, устраиваю сцены ревности, и даже не объясняю их объекту своих притязаний. Как это на меня похоже! Закрыться в себе, не сказать никому ничего ртом и молча дуться, заедая обиду печеньем. А другие должны сами догадаться, что случилось и почему. Теперь мне это показалось таким очевидным, что я даже нервно усмехнулась. Но осознание сейчас не поможет против навья, если оно вдруг сейчас вылезет из-за дерева. Я снова окликнула блондина: – Ну ладно уже. Я все поняла. Я зарвавшаяся нахалка. Выходи. Теперь, когда и в этот раз лес ответил мне снежным молчанием и потрескиванием деревьев на морозе, стало совсем не по себе. А в голову полезли крайне неприятные мысли. Мог ли Окамир бросить меня посреди бора, полного навья? Мне, конечно, казалось, что он крайне порядочный кощеевец. Но мое поведение не такое уж и безупречное, может я его так достала, что он решил – легче от меня избавиться, а на воспитание взять кого-то посговорчивее. Мысль показалась ужасной. Но, учитывая, что спустя пять минут ко мне так никто и не вышел, вполне имела под собой основы. Уже ставший привычным страх снова охватил меня с ног до головы, меня затрясло, а когда справа громко треснула ветка от холода, страх взорвался во мне настоящим фейерверком и погнал бегом по снегу. Бежала я как заяц-переросток, к тому же обожравшийся капусты. Или чего-то, от чего зайцы становятся жирными и откормленными. Если такая зайчатина попадется на пути какому-нибудь волку, тот будет несказанно счастлив. А заяц – нет. Дурацкие ассоциации носились в голове и качественно влияли на мою скорость, к счастью положительно. Бежала я довольно споро, учитывая глубокий снег, тяжелючий рюкзак и мой собственный довесок. Правда когда тропа резко кончилась и пошел довольно резкий склон, затормозить я не успела, грохнулась и по инерции покатилась вниз. Меня подкидывало и швыряло, но благодаря снегу и толстому тулупу получалось мягко. Но мне все равно казалось, что я, как снежок, налепляю на себя все больше и больше снега. И, когда склон кончился, а я остановилась лицом вверх, нелепо выгнувшись на рюкзаке, даже не поверила, что все ещё отчетливо вижу серое снежное небо. – Какая жесть… Несколько минут я так и лежала – неподвижно и тихо, прислушиваясь к ощущениям. Когда убедилась, что тело цело, перевернулась и с кряхтением поднялась на ноги. В каких дебрях я оказалась, известно, наверное, только небу. Но в этих дебрях передо мной из сугроба, размером с дом видно оконце, а где-то сверху ползет струйка дыма, видимо, там труба. Дом в лесу зимой это лучше, чем просто лес, поэтому я сдула со лба прилипшую прядь и полезла по снегу к дому. Варварин клубок оказался рядом, судя по всему, он старается все время быть рядом с тем, кому его поручили, иначе объяснить не могу. Дверь я нашла с его помощью с задней стороны у подножья сугроба. Она находится в конце тоннеля в снегу и выглядит внушительно – через такую и Окамир пройдет, даже не нагнется. Сопя и истекая потом, я до неё добралась и, постучала. Подождала. Постучала снова. Ни звука. Тогда, набравшись смелости, я налегла на дверь, та скрипнула и с тихим скрипом плавно открылась. После ослепительно-белого снега я на несколько мгновений погрузилась в темноту, зато в нос ударили запахи явного запустения. Так пахнет в квартирах очень старых людей, у которых нет сил, а может желания, делать уборку и выбрасывать старые ненужные вещи. Говорят, это запах нафталина. Но я его никогда не нюхала, поэтому мне показалось, что здесь пахнет старыми кожаными чемоданами и советскими сервантами. Я сделала шаг внутрь, глаза к этому моменту более-менее привыкли, и я узрела, что стою в широкой комнате с низкими потолками. Впереди на всю стену русская печка, наподобие той, что видела у яги, только эта поменьше. В очаге пламя, а на припечке исходит паром казанок. Света в маленькие окна попадает мало, а тени блики на полу от него какие-то неоднородные и полосатые. Я не сразу поняла почему, но потом разглядела паутину, она плотными сетками оплетает каждое окошко. Под одним из них грубо сколоченный стол завален грязной посудой. У противоположной стены кровать с ворохом одежды. Я покривилась. Тот кто здесь живет, кажется, не слышал об уборке и гигиене. Ощутив себя какой-то Машенькой из сказки, я прошла вперед, повертела головой. Здесь, кстати, тоже ни одного зеркала. Будто они в этом Тридевятом государстве сговорились. По моему скромному мнению, жить здесь должен мужчина, потому что у них особый дар устраивать бардак на ровном месте. Хотя иные женщины в этом смысле стоят десятка мужчин. Но бардак сейчас меня пугал меньше всего, потому что снаружи рыскают навьи, к тому же морозяка. Да и темнеет зимой быстро. А здесь тепло и, возможно, безопасно. Окамир ведь меня забросил. На свой страх и риск, я скинула рюкзак, поставив его в угол, а тулуп повесила на гвоздь у двери. Клубок, как живой, откатился в угол и замер там. Я огляделась. Хозяина дома не видно, но очаг горит, значит он где-то недалеко. Подождать его хорошо бы снаружи, но я уже вошла. К тому же там холодно. Поэтому в ожидании я стала бродить из угла в угол. По пути нашла рукомойник, перемыла посуду, расставила её в посудницу, которую тоже пришлось отдраить. Видимо, в этом доме ею никогда не пользовались. От скуки натерла стол до блеска. Потом нашла за печкой веник, смахнула с окон паутину, и в доме сразу стало светлее, подмела пол. Одежду на кровати рассортировала – ту, что совсем грязная, швырнула в корзинку, которую определила для стирки, а та что не смердит, сложила в стопочку и положила в комод. Он такой темный, что не сразу его заметила. Одежда больших размеров, не меньше шестидесятого, и штаны длинные, свободные. Определённо, хозяин – громила. Во мне это открытие вызвало новую волну страха, но я с ним совладала – здесь тарелки, ложки, он носит одежду. Значит – человек. А с людьми можно договориться. В конце своей борьбы со скукой я проветрила помещение и запаха седой древности стало гораздо меньше. – Хорошо тебе, – сказала я клубку, чтобы хоть как-то себя ободрить, – ты тряпичный. Тебе не страшно. Клубок качнулся. Не уверена, что он меня понимает, но возможно реагирует на голос. За окном стало смеркаться, я села на табуретку у стола и стала ждать. Ожидание отдавалось в груди глухими ударами сердца, а в голову лезли разные мысли. Уедала обида на Окамира. Этот блондин бросил меня, как только появилась возможность. А ведь так красиво рассказывал про обучение, про всякие идейные приблуды. Но как только на горизонте замаячила стройная Василиса, быстренько свинтил. Ворянка жаждет меня поймать и выпить до дна вместе со своими подданными. А может и не вместе, может только для себя готовит мою неведомую силушку. Окамир наговорил о моей мощи с три короба, но как ею пользоваться, как и не объяснил. Нес какую-то околесицу про силу духа, труд и ещё какую-то ерунду. Потом меня обругала яга Варвара, обозвала толстой трусихой, что возможно, так и есть. От того ещё неприятнее. В довесок нарисовалась Василиса и окрутила чарами моего кощеевца. А теперь я потерялась и сижу в какой-то неухоженной землянке, в ожидании её хозяина, который знать не знает, что у него гости. А ведь совсем недавно мир был такой понятный – медицинский, студенты, Алина. Но чем дольше я нахожусь в Тридевятом, тем больше та жизнь кажется сном. Из моих раздумий меня выдернул хруст снега снаружи. Через несколько мгновений дверь скрипнула и я замерла.