Глава 23. Прыжок веры

План мой попахивал безрассудством и самоуверенностью. Ну в самом деле, с чего я взяла, что Ворянка вдруг начнет меня слушать? Да и, следуя всем разумным доводам, шагать я сейчас должна не к навью, а в противоположную сторону и желательно очень быстро. Я несколько раз сталкивалась с Ворянкой и должна была бы запомнить, что встреча с ней не сулит ничего приятного. Однако, несмотря на страх, который я усилием воли затолкала поглубже, и очень логичные причины бежать подальше, что-то внутри нашептывало – всю жизнь бежать нельзя. Окамир говорил, что навье всегда ищет для пропитания самых сильных сиятелей, а меня он определил именно в таких. Так что спрятаться все равно не получится. Они меня чуют даже через обереги, которые кощеевец на меня навесил. Я спустилась по каменистому склону со входа пещеры и, балансируя на камнях, двинулась через ущелье по снегу в сторону, куда Горыныч прогнал навьих. Слева глухо ухнуло, когда я покосилась туда, обнаружила клубок. Он, как преданный друг, последовал за мной. Я улыбнулась ему и сказала: – Тебе не обязательно было идти. Продолжая катиться, он сделал несколько зигзагообразных движений, что видимо означает – он не мог меня оставить. – Ладно, – ответила я. – Только не обещаю, что будет легко. Если честно, я сама не знаю, чего ожидать. Клубок подпрыгнул и уверенно покатился рядом. Я хмыкнула. Кто бы мог подумать, что самым верным среди всех моих нынешних спутников окажется кусок ниток. К своему удивлению, обиды на Диво я не ощущала. В моей груди кипело лишь желание справедливости. И хотелось, чтобы поскорее разрешился этот вопрос с Ворянкой. На Окамира злость немного прошла, потому что Горыныч сказал, что бросать послушниц среди леса не в его стиле. И теперь во мне боролись две противоположности – одна по привычке желала обвинить его во всем, что со мной приключилось. А другая нашептывала, что моя жизнь в моих руках и если бы я тогда не устроила истерику, может и сложилось бы все иначе. Вздохнув, я перелезла через очередной валун. Удивительно, как Диво тащил меня на себе, да ещё и бегом. Да, все могло сложиться иначе. Но у жизни нет сослагательного наклонения, и поэтому я сейчас там, где есть. И лучшее, что я могу сделать, это прямо взглянуть в глаза своему противнику. Путь по ущелью занял у меня гораздо больше времени, чем когда мы убегали с Диво от навья. Солнце уже поднялось и полоска неба между скалами вверху приветливого голубого цвета, а я только преодолела половину пути. Диво, конечно, слабак. И трус. Ворянку он бросил у алтаря, а меня – перед навьими. Хотя… Может он и не обязан был соглашаться ни на первое, ни на второе. Во всяком случае, если подумать, он защищает свою жизнь. Ведь нигде не сказано, что человек должен костьми лечь ради чужого счастья, если не сам принимает это решение. По мере того, как я продвигалась к выходу из ущелья, моя жажда справедливости понемногу утихала. – Кто я, что бы его судить? – сообщила я клубку, съезжая с большущего камня в сугроб. Клубок пару раз прыгнул, а я продолжила: – Знаешь, я всегда считала, что я центр мира, но этот мир меня не понимает. И самое любопытное что? – Прыг-прыг-прыг? – проскакал клубок очень вопросительно. – А то, – ответила я, – что я просто в это верила. И мир мне с готовностью показывал все, что я себе воображала. Вот смотри, клубок. Давай загибать пальцы. Считала, что Алина меня не ценит? Получите! Думала, что мама меня тиранит? Получите! Считала, что со мной никто не хочет дружить? Да получите! – Прыг! – уверенно согласился клубок. – Но ведь в Тридевятом я умудрилась подружиться с таким существами, которых вряд ли можно назвать дружелюбными, – продолжала я. – Диво был настоящим зверюгой, яга Варвара меня хоть и отчитала, как маленькую, но чувствую, она не со зла, а наоборот, для пользы. Потом кто? Руслан? Ну не то чтобы мы с ним прям друзья, но контакт я с ним наладила. Да что там! Я даже с Горынычем нормально задружилась. А он вообще – ящер! Может в Тридевятом, конечно, своя атмосфера и располагает к общению. Но что-то не заметила я такого расположения от навья. Да и Диво, пока был Яросветом, тоже натворил дел. Так что нет, нормально у меня все с общением. Теперь. Клубок одобрительно запрыгал вокруг, оставляя в снегу глубокие ямки. Теперь мы вышли из ущелья в снежную рощу. В свете утреннего солнца она мерцает, будто покрыта алмазной крошкой. Красиво до слез. – Обалдеть… – полная впечатления проговорила я, глядя на эту сказку, а клубок сперва согласно подпрыгнул, а затем сделал несколько витиеватых движений и крутанулся волчком. Уж не знаю, когда и как я научилась понимать его сигналы, но мне с самого начала они казались очевидными и логичными. – Вот не надо мне сейчас про Окамира, – ответила я ему. – Круть-прыг-верть! Я покривилась. – Слушай, я не знаю, что там случилось и почему он вдруг исчез. Да, я разоралась, заистерила и убежала. Но потом же я одумалась. Почему, спрашивается, Окамир не догнал меня? Нет, ему было легче куда-то подеваться, чем договариваться. – Круть-верть! – Да помню я, помню! – отмахнулась я и осторожно двинулась по снегу через рощу. – Горыныч его выгораживал. Но откуда я знаю, может они друзья закадычные. Из тех, которые друг за друга горой, когда одного разыскивает жена, а второй уверенно сообщает, что друг прямо сейчас спит у него на диване. Даже если он друга этого месяц уже не видел. – Верть-верть-круть! – У Окамира нет жены? – фыркнула я вопросительно. – Ну, судя по всему он собирается это исправить. Видел, как он охмурял Василису? Вот и я видела. Клубок негодующе заизвивался и завертелся, я отозвалась: – Хватит его выгораживать. Он опять закрутился и завертелся, подскакивая и перепрыгивая из сугроба в сугроб, я вспыхнула. – Да ничего я не ревную! Ну тебя. – Круть, – уверенно крутанулся клубок на снежном насте. Пришлось со смирением выдохнуть и ответить: – Ну может немного. Но какая разница, это ничего не меняет. Он никогда бы не посмотрел на меня. Кроме как на послушницу. Да и так… В общем, ладно, не трави душу. Чувствуешь? Воздух поменялся. Изменения я заметила ещё когда отошли от ущелья метров на десять. Словно воздух прорезало морозными иглами, какими-то цепкими, проникающими в самое нутро. В меня они прорваться не могли, наверное из-за оберегов Окамира, но я ощущала, как они ударяются о невидимую оболочку и отскакивают обратно, но только чтобы снова наступить. Метров через двадцать запахло озоном и я с холодком на позвоночнике поняла – навье где-то совсем рядом. И Ворянка. Они, наверное, нарочно не высовываются и не воют – боятся спугнуть меня. Только додумала эту мысль, как слева подуло и я услышала знакомый женский голос. – Я же говорила, что найду тебя. Ворянка стояла в снегу во всей красе, с рыжими косами, большими светлыми глазами и хищной улыбкой, которая сверкает белоснежными зубами. Подол льняного сарафана не по погоде расплылся лужей по снегу, а телогрейка без рукавов сделал её похожей на какую-то лесную знахарку. По мне прокатился озноб. Вот она, предводительница навья, но может обереги Окамира и в этот раз выдержат её натиск? – Я, как видишь, не пряталась, – ответила я. Глаза Ворянки сверкнули, а улыбка стала шире. – Что, решила добровольно отдать мне свою силу? Обещаю, тебе не будет больно. Я покачала головой. – Не за этим я пришла. – В самом деле? – наигранно удивилась Ворянка и без хруста пошла по снегу вокруг меня. – Зачем же добыча может прийти к хищнику, кроме как не за тем, чтобы стать обедом? – Например, чтобы поговорить, – ответила я. – И договорится. Изогнутые брови Ворянки взлетели на лоб, голова её запрокинулась и лес заполнился её гортанным хохотом. Она смеялась жутко и долго, а эхо разлетелось повсюду, отдаваясь вдали на разные лады. Словно это её приспешники поддакивают со всех сторон. Когда она замолчала, мне показалось, тишина обрушилась, как водопад и придавила всей массой к снегу. Возможно, это какое-то воздействие Ворянки, но от этой тишины зазвенело в ушах. Звон нарастал, из комариного писка постепенно превращаясь в гул. Он становился все громче, а когда в моей голове задребезжало, я зажала уши ладонями и проорала, что есть мочи: – Хватит! Стой! Хватит! Крик мой утонул в море звука. Ворянка стояла передо мной, прямая и довольная, на её лице оскалилась победная улыбка, а глаза – как две светящиеся точки. Звук пронизывал меня, как стрелы, выпущенные попеременно и с разных сторон, я корчилась и кусала губы, пытаясь, куда-нибудь деться. Но разве можно спрятаться от звука? А Ворянка развела руки и пошевелила длинными пальцами, сквозь всеобъемлющий звон я расслышала её слова: – Выходите, мои голодные. Выходите, выходите… После этого прямо из воздуха начали выступать фигуры. Темные, долговязые. Они напоминали призраков, которые много лет пытались прорваться сквозь незримую стену, а теперь когда она пала, со спокойствием и неизбежностью идут к своей цели. И если раньше от них меня защищал барьер, созданный некомпетентностью Ворянки в волшбе, то сейчас на мне лишь обереги Окамира, и кто знает, как долго они выдержат натиск такой массы. – Идите, мои иссушенные… – продолжала подначивать их Ворянка, а я озиралась, видя, как навье окружает меня плотным кольцом, и понимала, что встряла по полной. Раньше я только слышала о навье от других, а Ворянка на них не очень похожа и выглядит скорее, как холодоустойчивая девушка. Ну, когда не превращается в долговязую и изломанную страшилищу, с горящими белесым светом глазами и не пытается выпить мою силу. Теперь же я навье вижу воочию, и их темный облик с белыми огнями вместо глаз вызывает крупные холодные мурашки по всей спине до самой пятой точки. Навье качается и приближается медленно и неумолимо, кто-то из них даже вытянул руки, как зомби из старых фильмов. Жуть. Я инстинктивно прижала к груди кулаки, продолжая судорожно вертеть головой в поисках чего-то, что могло бы остановить или хотя бы замедлить их натиск. Но в роще только снег и молчаливые деревья под белой периной. – Зачем тебе это?! – в отчаянии выкрикнула я, торопливо соображая, чтобы ей такого сказать, чтобы рыжуха осознала ошибочность своего пути. Но в голове пока только одно: я крайне безрассудно поступила, отправившись сюда одна. Ворянка шевельнула красивыми бровями и усмехнулась. – Все просто, – отозвалась она. – Нам нужна твоя сила. – Знаю, – проговорила я, цепляясь за разговор с Ворянкой, как тонущий в болоте за веточку, потому что как только она заговорила, навье замедлило приближение, – но разве нельзя по-другому? По роще прокатился вздох Ворянки, тоскливый и шумный, она произнесла: – Теперь уже нет. Каждый должен заплатить свою цену за то, что сделал. Идите, мои голодающие! Она резко вскинула руку и указала на меня, один из навья прохрипел что-то неразборчивое и ринулся ко мне. Во мне все оборвалось – сейчас эти твари накинутся на меня и попросту растерзают. Зажмурившись, я приготовилась к боли, но когда она не последовала, разлепила сперва одно, затем другое веко. Навий валялся на снегу, исходя белесым сиянием по сотканному из темной дымки телу, его глаза потускнели, а Ворянка искривила лицо со словами: – Обереги. Ну ничего, и с ними справимся. Думаешь, они помогут тебе? Рано или поздно их сила не устоит перед нашим натиском. А нас много, Софья, очень много… Мои опасения подтвердились, а Ворянка раскинула руки и зашевелила крючковатыми пальцами. Воздух рядом с ней загудел, а сама она приподнялась над сугробом и, наклонив голову вперед, жутко улыбнулась. – Идите ко мне… – вроде шепотом, но очень громко произнесла Ворянка так, что аж задрожали ветки и с них посыпался снег. – Придите к своей хозяйке, она накормит вас… Она исцелит вас… Вы больше не будете страдать… Потянуло холодом, где-то далеко завыл ветер, а через пару секунд ударила метель. Она обрушилась на рощу, как лавина, закрутила снежные клубы и перепутала верх с низом. Снежные хлопья обжигали щеки льдом, я прищурилась и загородилась ладонями, но вездесущий снег пробивался даже за шиворот. Пришлось поднять высокий воротник тулупа, но даже так холод прорывался через горловину. Ворянка захохотала, видя как я терплю поражение. – Идите ко мне! Ха-ха-ха! Я освобожу вас! Освобожу от боли и страданий! Вас предавали, оскорбляли и унижали! Но я спасу вас! Идите ко мне! Идите к своей защитнице! И пока Ворянка кричала сквозь хохот, темные силуэты её приспешников навалились всей массой и облепили невидимый мне щит, который создан оберегами. Он вспыхивал и мерцал, будто прогибаясь и продавливаясь, постепенно теряя жесткость и крепость от неудержимого натиска. Они меня сожрут! И не подавятся! В груди моей стукнуло глухо и мощно. Раз… Два… Три… Шея погорячела, я оглянулась и время будто замедлилось, а я услышала собственное дыхание так громко, будто сама себе дышу в фонендоскоп. Навье ломилось со всех сторон, словно в кадрах фильма о судном дне, когда мертвецы восстали из могил и бросились на живых. Они тянули руки с кривыми пальцами и исходили темным дымком, будто постепенно теряя жизненные силы, и чтобы не истлеть совсем им срочно нужно пополнить запасы мощи. Ворянка над ними висела чуть позади с расставленными руками и её победная ухмылка застыла жуткой маской. Из моего рта вырвался пар и время замедлилось ещё больше. Теперь, как в замедленном кадре, я видела тугие, будто в густом киселе, движения навья. Снежинки в воздухе застыли, теперь они похожи на снег в сувенирных шариках со снеговиками и ёлками. Ворянка и того стала казаться неподвижной и только её рыжие косы, как заторможенные змеи, извиваются неспешно и плавно. Я смотрела на неё и в моей груди стучало все медленнее, сокращения в солнечном сплетении успокаивались, а мне самой стало казаться, что происходящее нереально. Ворянка висела неподвижно, в позе распятия, её глаза сияли блесым светом, ярким и холодным. Мой взгляд сам по себе приковался к ним, да и сложно не смотреть в такие глаза. Чем больше я в них вглядывалась, тем сильнее тонула в каком-то бледно-сером тумане. Он будто вытекал из её радужки, расползался по снегу, накрывая собой навье, сугробы, деревья, и заполнял весь мир. Первым моим порывом было сжаться от страха, спрятаться, скрыться как можно дальше от этого плена серого тумана. Но что-то во мне шевельнулось. Возможно факт того, что Ворянка когда-то была человеком, а может мое собственное осознание, что её несправедливо предали. Но в какой-то момент я увидела Ворянку глазами самой Ворянки и испытала… Сострадание. Странно, конечно, сострадать тому, кто собирается тебя сожрать. Но именно сейчас, в этот момент я увидела картину куда шире, чем просто девчонка недомедик, которая попала в Тридевятое государство и убегает от навья. Во мне что-то проснулось и страх исчез, потому что я ощутила себя частью чего-то целого и бесконечного. А если так, то мне по умолчанию ничто не может угрожать. Не знаю, сколько прошло времени, может быть мы так стояли вечность, а возможно все промелькнуло за секунду. Но прежде, чем осознать все это умом, я провалилась в чутье и спросила Ворянку: – Тебе страшно? Мой голос прозвучал, как эхо в пустой трубе, я бы его не узнала, если бы не ощущала, что шевелю губами. Прозвучало это так абсурдно, что Ворянка вытаращила свои белесые глаза и выдохнула: – Мне??? Это тебе должно быть страшно, Софья. Это ты окружена моими голодными и иссушенными навьими. Это ты в западне! Я прислушалась к себе и поняла, что никогда ещё не чувствовала себя свободнее. Возможно, на пороге гибели открывается какое-то понимание и все невзгоды кажутся ерундой. А факт неизбежности смиряет с грядущим и открывает бесконечную свободу. Наверное именно это и произошло со мной. Какой смысл трястись и впадать в истерику, если не в моей власти что-либо изменить? Но только мне решать, как провести те минуты жизни, что мне дарованы. Ещё мелькнула мысль – наверное, и саму жизнь стоит проживать именно так, со спокойствием и безусловной радостью в сердце. Но обдумать это я не смогла, потому что новая потуга подтолкнула меня говорить. – Ошибаешься, Ворянка, – сказала я. – В западне как раз ты. Рыжая бестия запрокинула голову и засмеялась истерически-изумленно. – У тебя от страха помутилось в голове? – спросила она, когда перестала хохотать. – Оглянись, глупая. Ты в кольце из моих верных навьих. И их все больше. Тебе не выбраться. Ты – в моей власти. Ты и твоя сочная сила. – Даже если ты доберешься до меня и убьёшь, – с каким-то неведомым мне до этого спокойствием ответила я, – я куда-то денусь. Возможно исчезну, возможно попаду куда-то ещё. Я не особо раньше верила во все это. Но, после того, как попала в Тридевятое, я уже не уверена. Но знаю одно, Ворянка. Если ты это сделаешь, то так и останешься заключенной в собственную тюрьму. Мир все ещё замедлен, но воздух в нем хрустит, а я увидела, как он трескается, а по нему ползут полосы разломов, будто раскалывается само мироздание. Ворянка выпучилась и вскинула ястребиные брови, её голос стал шипящим. – Что ты несешь! Я свободна! Я покачала головой. – Ты заточена в плен своей боли и ненависти, – ответила я. – И сама не желаешь её отпустить. Кажется, я задела нужные струны, потому что по косам Ворянки прокатился белесый сполох, а она взвизгнула: – Что ты обо мне знаешь! Ты лишь источник силы! Ты ничего обо мне не знаешь! Ничего! – Тебя предали, – продолжила давить я. – И я тебя хорошо понимаю. Очень больно, когда тебя отвергают. Особенно, когда в этом нуждаешься. – Не смей лезть ко мне в душу! В замедленном времени лицо Ворянки исказилось яростью, но я не сдавалась. – Тебя съедает боль, – снова заговорила я, сама не понимая, откуда идут эти слова. – С тобой поступили нечестно. Но это не значит, что из-за твоей боли должны страдать другие люди. – Да что ты знаешь о боли! – взревела Ворянка так громко, что воздух снова затрещал и разломы стали глубже. – Кое-что знаю, – ответила я. Но, кажется, своими словами я прорвала какую-то незримую мембрану к сознанию Ворянки и она уже не могла сдерживаться и играть в королеву навья. – Ничего ты не знаешь! – закричала она. – Откуда тебе знать, что такое унижение! Когда тебе позволяют поверить, а потом наступают грязным сапогом в самую душу! Ты не знаешь, что значит быть брошенной у алтаря! Не знаешь, что такое жалость в глазах прохожих! Не знаешь, как страшно видеть разочарование отца и стыд матери. Это не смыть, потому что тот позор видел весь город. Все пришли на ту свадьбу! Все! А он не пришел! Оставил меня в свадебном платье рыдать над своей судьбой! Но он поплатился! Он, бесстыдный и распутный! Он даже не попытался повиниться! Но я нашла, что делать! Я нашла! На него больше не посмотрит ни одна девица! А ты станешь кормом для меня и моих навьих! Губы Ворянки страшно искривились, в этот же момент, время стало вновь ускоряться, снежинки полетели быстрее, а навьи зашевелились активнее. Ворянка выбросила руки вперед и прокричала жутким голосом, в котором я не уловила ни капли сочувствия: – Вперед, мои голодные! Вкусите её силу! Мироздание затрещало по швам, мелькнула мысль – если оно в самом деле расколется, обратно собрать его будет крайне проблематично. Защитный пузырь от моих оберегов задрожал, а я с холодком заметила – то в одном, то в другом месте у него появляются прорехи. И в них пролезают дымчатые руки навья. Если раньше я на что-то и надеялась, то именно сейчас осознала – это конец. У меня никаких шансов выстоять против этой орды навьего племени, а на помощь ко мне не придет ни кто. Кожу на груди запекло, да так сильно, что я вскрикнула и распахнула тулуп. Это оказались обереги. Они один за другим вспыхивали, а веревки их обрывались, роняя обереги в снег. Я с обреченным смирением наблюдала, как последний из них упал в сугроб и утонул в нем, оставив оплавленные снежные края. Не выдержали. Обереги, как и предсказывала Ворянка, не выдержали натиска и, отдав всю защитную силу, поникли. Больше барьеров между мной и навьем нет.