Глава 33

* * *

ВАСИЛИСА

Ночь после откровений Леонхарда была тяжёлой.

Мысли о его мире, реках магии, о моей собственной беспомощности кружились в голове, как осенние листья в вихре.

Я пыталась уснуть, вцеплялась в подушку, закрывала глаза, но сон всё время ускользал от меня.

Только сознание начинало тонуть в тёплой и тёмной воде, как что-то резко дёргало меня, нет, не физически, а изнутри.

Я вздрагивала, сердце колотилось, и я с раздражением поворачивалась на другой бок, бормоча, что слишком много информации вредит нормальному сну.

«Если ещё раз, — подумала я, уже почти теряя грань между явью и сном. — Ещё один такой рывок, и я пойду, разбужу Батискафа, чтобы он своим нытьём, какая я редиска, усыпил меня, как колыбельной».

И тут это случилось снова.

Но на сей раз рывок был не внутренним.

Он пришёл извне.

Меня разбудил звук.

И не просто звук.

Это был низкочастотный гул, от которого зазвенело в ушах, и задрожали стёкла в окнах.

К нему примешивалось сухое, яростное потрескивание, будто ломались тысячи хрупких ветвей.

И поверх этого возникло злое, шипящее журчание, как от раскалённого металла, опущенного в воду.

Три звука в одном, сплетённые в угрожающую симфонию.

Затем появился приглушённый свет.

Он пробивался сквозь щели моей изящной шкатулки для украшений, из той самой, что стояла на туалетном столике.

Не мягкое свечение, а резкое, пульсирующее, цвета расплавленного золота и белого каления.

Оно билось изнутри, как сердце пойманной звезды, отбрасывая на стены и потолок пляшущие, рваные тени.

Я села на кровати, не веря глазам.

Ледяная полоса страха пробежала по спине.

— Только не это… — выдохнула я, глядя на шкатулку, в которой лежало чёртово перо.

Золотое, красивое, проклятое.

Я не успела даже подумать о бегстве из спальни.

С оглушительным, сухим хлопком, от которого вздрогнул весь дом, шкатулка разлетелась на куски.

Осколки острые, как бритвы, со свистом разлетелись по комнате.

Один вонзился мне в плечо, другой оставил горячую царапину на щеке.

— Ай! — взвизгнула я больше от шока, чем от боли, и скатилась с кровати на пол.

Инстинкт кричал: беги!

Беги к Батискафу, к кому угодно!

Но ноги не слушались.

Я застыла, прижавшись спиной к кровати, не в силах оторвать взгляд от центра комнаты.

Там, в метре от разбитой шкатулки, в самом воздухе, возникло маленькое пятно.

Оно было цвета жидкого огня.

И оно не просто висело.

Ткань самой реальности вокруг него морщилась, чернела и испарялась с тихим, противным шипением, обнажая на миг мерцающую, невыносимую для взгляда пустоту, прежде чем дыра расширялась.

Оно расползалось с чудовищной скоростью, выжигая в воздухе арку идеальной, пугающей формы.

И из этой огненной арки, внутри которой плескалось море тьмы, не спеша, словно выходя на балкон собственного чертога, чтобы полюбоваться закатом над ничтожной планетой, шагнул он.

Тот самый мужик, в которого я зарядила подушкой.

Он был таким же, каким я его мельком запомнила, но в тысячу раз более… реальным.

Высокий, с плечами, будто высеченными из гранита, осанка, заставляющая вспомнить о падших архангелах и непокорённых вершинах.

Его волосы, цвета расплавленного обсидиана с прожилками золота, были идеально уложены.

Его одежды были строгие и тёмные, от которых веяло древней, безжалостной властью, они даже не пошелохнулись от перехода.

Воротник, выстланный золотыми перьями, слегка поблёскивал в свете, который всё ещё исходил от догорающей арки за его спиной.

Но больше всего удивили и испугали меня его глаза.

Угли, в которых плясали отражения далёких, вечных пожарищ.

Он обвёл ими комнату — мой разгром, моё испуганное лицо, осколки шкатулки.

Ох, его взгляд был тяжёлым, пронзительным, оценивающим.

Как взгляд коллекционера, обнаружившего в своей коллекции треснувший, но всё ещё любопытный экспонат.

Это был, мать его, феникс.

Собственной персоной.

Он не сказал ни слова.

Просто стоял, излучая тихий жар, от которого во рту пересыхало, а воздух начинал дрожать, как над костром.

Тишина после грохота и шипения была оглушительной и в тысячу раз страшнее любого крика.

Я поняла, что моя большая, красивая, новая жизнь в Доме на Перепутье только что сделала резкий, головокружительный поворот в сторону того самого апокалипсиса, о котором так любил ворчать Батискаф.

И на этот раз кот, кажется, ни капли не преувеличивал.

Он двинулся вперёд, в мою сторону.

Не шагал, а скорее передвигался бесшумным смещением пространства вокруг себя.

Пара шагов и он уже стоял прямо передо мной, у кровати, к которой я прижалась.

Я запрокинула голову, пытаясь охватить его взглядом целиком, и поняла: он просто гигант.

Мой метр шестьдесят пять казалось детской игрушкой рядом с этой высеченной из мрака и пламени глыбой.

Два десять или два двадцать?

Или вообще все два тридцать?

Он будто своим существом, аурой, был «выше» всего в этой комнате, выше потолка, выше самого понятия «потолок» и даже будто бы «выше» моего мира.

Он медленно склонил голову набок.

Это было похоже на движение хищной птицы, рассматривающей добычу с недосягаемой высоты.

И вдруг заговорил.

Ох, этот голос.

Если бы ангелы говорили с людьми, их голоса звучали бы именно так.

Это был бас, вибрирующий на самой грани слышимости, от которого дрожали не уши, а кости.

В нём была бездна, холодная и ясная, как космос.

Но в этой бездне плясали искры — тихие, шипящие нотки насмешки, высокомерного любопытства и… наслаждения моментом.

Моим испугом.

Моей абсолютной, кричащей беззащитностью.

— Маленькая Хранительница Узла, — произнёс он.

Слова прозвучало негромко, но заполнила комнату, вытеснив воздух.

Его глаза, эти угольные ямы с отражениями пожаров, скользнули по царапине на моей щеке, по ночной сорочке, по моим босым ногам.

— Я наблюдал, — продолжал он, и каждый слог был отполирован, как лезвие. — Ты суетная. Много пустых движений в этом месте.

Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться, просочиться в трещины моего сознания и растворить их кислотой стыда.

— Ты играешь в Хозяйку, будто ты — важная персона на этом крошечном перекрёстке.

В его голосе появилась сладкая, ядовитая жалость.

— Не ты играешь. Тобой играют. Это место терпит тебя. Жалкий фамильяр потешается над тобой. Даже твой собственный страх — более достойный собеседник, чем ты. Жалкий вид жалкого мира.

Я попыталась что-то сказать.

Возразить.

Хоть что-то.

Но язык прилип к нёбу.

Его слова не оскорбляли.

Они констатировали факты.

С холодной, неумолимой точностью хирурга, вскрывающего труп, он указывал на каждую мою слабость, каждый промах, каждую секунду сомнения, которые я сама от себя скрывала.

И преподносил это не как злобу, а как… милость.

Горькую пилюлю истины, которую я, такая глупенькая, обязана была проглотить.

— Я мог бы сжечь это места дотла одним дыханием, — сказал он почти ласково. — Превратить Перепутье вместе с тобой и твоими жалкими соседями в горстку пепла. Но это было бы… слишком просто и скучно.

Феникс смотрел на меня и от его взгляда у меня душа убегала в пятки, и то ей казалось, что надо спрятаться куда-то получше.

Он отвернулся, неспешно прошёлся по моей спальне.

За его спиной, в воздухе, оставался призрачный, мерцающий шлейф — лёгкое свечение, напоминавшее очертания исполинских крыльев, сложенных и скрытых от глаз.

Он потрогал кончиками пальцев брошенное на кресло платье.

Затем взял его, поднёс к лицу и… понюхал.

Я чуть не икнула от шока.

После он провёл пальцем по корешку дневника Осении, лежавшему на комоде, оставив на обложке тонкую, будто выжженную, полосу.

Потом вернулся.

И снова эта высота, этот взгляд сверху вниз, в котором читалось вечное право судить.

— Ты оскорбила меня, смертная, — произнёс он, и его голос был тише, но оттого ещё опаснее. — Моё перо оказалось в твоих жалких руках. И ты спрятала его в жалкий сосуд, как какую-то безделушку, не понимая, что это — осколок звезды, который мог бы выжечь тебе душу одним прикосновением, будь на то моя воля. Я хочу понаблюдать за тобой. Хочу понять… — он чуть склонился, и его дыхание, пахнущее озоном после грозы и пеплом от сгоревших миров, обожгло мне лицо, — … какой смерти ты заслуживаешь. Долгой и болезненной… либо мгновенной.

Внутри меня всё сжалось в ледяной ком.

Инстинкт визжал, приказывал упасть на колени и молить и о прощении.

Язык заплетался.

— Н-но… м-может… н-не надо… — проблеяла я жалким, дрожащим голоском.

И этот звук, этот стон жертвы, стал последней каплей.

Не для него. Для меня.

Так, стоп.

Словно где-то в глубине, под толщей страха, щёлкнул тумблер.

Я вспомнила своего гендира Сан Саныча.

Я боялась его до тошноты.

Боялась его крика.

И что?

Меня уволили.

Мир не рухнул, ведь мне просто нужно было найти свою территорию.

А это, как раз, МОЯ территория.

Я тряхнула головой, будто сбрасывая оцепенение.

Страх никуда не делся.

Он был тут, холодной тяжестью в животе, дрожью в коленях.

Но я взяла его, этот страх, и с силой, которой сама от себя не ожидала, запрятала, затолкала в самый дальний чулан сознания, придавила тяжёлым сундуком под названием «а хуже уже не будет!» и поднялась.

Гордо выпрямилась, поправила свою сорочку, ощущая, как адреналин бьёт в виски, но уже не парализует, а заряжает.

И подняла взгляд.

Прямо в эти глаза с отражениями апокалипсисов.

— Уважаемый господин Феникс, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, почти официально, хотя каждое слово приходилось вытаскивать из ледяной толщи. — Я не имела никаких намерений обидеть или оскорбить вас. Когда вы явились в мой дом без приглашения, то собственным вторжением оскорбили как раз меня. Это была моя территория. Не ваша. Вы испугали меня. И я, как всякое живое существо на своей земле, не могла не защититься. Но я готова принести свои извинения за форму защиты. Всё-таки, первое наше знакомство вышло… — я сделала крошечную паузу, — … неудачно.

Что-то дрогнуло в его лице.

Совершенном, высеченном из мрамора и презрения лице.

Между идеальных бровей легла лёгкая складка.

Его глаза, которые секунду назад отражали лишь моё ничтожество, вдруг сузились, в них промелькнуло нечто неуловимое: чистейшее, немое удивление.

Он явно ожидал истерики, молчания, трепета или мольбы, криков простить.

Но точно не… этого.

Не этой странной смеси извинений и обвинений, завёрнутой в вежливую обёртку.

— Поэтому, — продолжала я, чувствуя, как внутри всё ещё трясётся, но голос не подводит, — чтобы урегулировать наши взаимоотношения, предлагаю знакомство начать сначала. Так сказать, с чистого листа. Позвольте представиться — Царёва Василиса Михайловна. Можно просто Василиса. Я — Хозяйка Перепутья. Ах, да, позвольте уточнить ещё один важный момент.

Я сделала шаг вперёд.

Подошла к нему почти вплотную.

Он возвышался надо мной на две головы.

Гигант. Титан.

Но сейчас он был просто незваным гостем в моей спальне.

— Мой фамильяр, — сказала я чётко, глядя ему прямо в переносицу, — не жалок. Он — могущественный хранитель Перепутья. И мой друг. Мой верный товарищ.

Я подняла руку и ткнула указательным пальцем ему в грудь.

Под тонкой тканью его одежды я ощутила не тело, а сплошной, ровный, невыносимый жар, как от раскалённой плиты.

Но не отдернула руку.

— И если кто-то посмеет обидеть меня, моих друзей, моих гостей или сам Дом, то будет иметь дело с моим гневом. А в гневе я страшна, господин Феникс. Настолько, что даже сама не знаю его границ.

Я вложила в эти слова всю ту ярость, что клокотала во мне после его монолога, всю обиду за свой разгромленный дом после полтергейста.

— Поэтому, давайте лучше будем дружить? Например, начнём с чашечки кофе и вкусных булочек. Наша домовушка, она настоящая богиня кулинарии. Вы не пожалеете. Уверена, что даже в вашем… э-эм, огромном и древнем мире нет таких булочек.

Я закончила.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

Мой палец всё ещё упирался в его грудь.

Страх вырвался из чулана и бился в моём горле, требуя, чтобы я заткнулась и сбежала.

Но я стояла, смотрела, ждала.

И видела, как в его глазах, этих зеркалах вселенских катастроф, отражается не гнев, не насмешка, а… замешательство.

Глубокое, искреннее, почти комичное замешательство.

Его шаблон «смертная тварь — унижение — страх — расправа» дал трещину.

Ему предлагали кофе и булочки.

И защищали какого-то кота.

И тыкали пальцем в грудь.

Он отступил на полшага.

Мой палец повис в воздухе.

Он смотрел на меня, как на диковинку.

Не как на пыль, а как на… загадку. Неприятную, раздражающую, но загадку.

Разрыв шаблона был полный.

И в этой трещине между его ожиданием и моей реальностью таилась моя единственная, хрупкая, немыслимая надежда.

Он смотрел на меня молча, дольше, чем мне казалось возможным выдержать.

Время в его присутствии тянулось медленно, густо и обжигающе.

Наконец, уголки его рта дрогнули в подобии чего-то, что у обычных людей могло бы сойти за улыбку.

— Твои слова полны дерзости, смертная, — произнёс он, и в его голосе, помимо привычной ледяной вескости, появился новый оттенок — ленивого, хищного любопытства. — Но оттого… интереснее.

Я издала короткий, сдавленный звук, не вздох облегчения, а скорее вздох разочарования от того, что моя отчаянная храбрость не привела к его мгновенному исчезновению.

Просто… заинтересовала.

Как необычный узор на крыле бабочки, которую всё равно собираются приколоть к стенке.

— Я подумаю, — вдруг произнёс он, как будто делал мне неслыханную милость. — Так и быть, смертная. Если я приму положительное решение о том, что наблюдение за твоей… суетой стоит моего времени, я заранее пришлю весточку, когда меня ждать.

И тут он раскрыл ладонь.

На большой мужской ладони с настоящими твёрдыми мозолями лежало перо.

То самое, золотое, с живым внутренним светом.

Он провёл над ним пальцами другой руки, и перо будто ожило.

Оно сжалось, стало более плотным, обрело огранку, превратившись в кулон невероятной красоты.

Оно напоминало каплю расплавленного солнца, заключённую в ловушку из тёмного, почти чёрного металла, по которому бежали микроскопические золотые прожилки, как трещинки на лаве.

Появилась из кулона пера и цепочка…

Цепочка была тоньше паутинки, но казалась невероятно прочной.

Она мерцала, переливаясь всеми оттенками пламени — от тёмно-багрового у застёжки до ослепительно-белого у самого кулона.

— Оцени мой великий жест, смертная, — произнёс феникс с театральной снисходительностью. — Временно я позволяю тебе носить часть меня у своего тленного тела.

Я даже не успела сообразить, как он ловким, непостижимо быстрым движением надел цепочку мне на шею.

И тут же, в ту же секунду, когда металл коснулся кожи, меня пронзила боль.

Это был яростный ожог, как от прикосновения раскалённой докрасна проволоки.

Я зашипела сквозь стиснутые зубы, и в нос ударил резкий, тошнотворный запах палёной кожи и волос.

Слёзы брызнули из глаз.

— Отныне, — его голос прозвучал прямо у меня в голове, холодно и чётко, — я найду тебя в любом уголке любой вселенной. Это моя метка. Снять её могу лишь я.

За его спиной снова появилась арка, она вспыхнула, пожирая воздух.

Феникс развернулся, больше не взглянув на меня, и шагнул в пламя.

Арка схлопнулась с оглушительным, сухим хлопком, будто лопнул воздушный шар.

Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Я рухнула на пол, как подкошенная.

Колени подогнулись сами.

Я сделала судорожный, хриплый вдох, первый, как мне показалось, за все эти минуты.

Воздух обжёг лёгкие.

Тело трясло мелкой, неконтролируемой дрожью.

На шее и груди от цепочки и кулона пылал ожог.

— Мамочки… — прошептала я, прижимая ладони к лицу. — Какой кошмар…

Но под этим слоем ужаса, боли и полного опустошения копошилось что-то ещё.

Что-то маленькое, твёрдое и безумное.

Удивление. Непонимание.

И… странное, горьковатое удовлетворение.

Он ушёл. Не убил. Не испепелил.

Он, чёрт возьми… «подумает».

Я одержала победу.

Малепусинькую, микроскопическую, купленную ценой ожога и вечного маячка на шее, но победу.

Я выстояла и говорила с ним.

Я даже… почти… договорилась.

Ну, или создала видимость диалога.

Для существа его масштаба, возможно, это было одно и то же.

«Феникс, вроде бы, передумал меня убивать», — подумала я, и мысль эта была настолько абсурдной, что я фыркнула.

Правда, теперь придётся принимать этого жуткого гостя так, будто в гости пожалует само божество.

А вдруг он и есть что-то очень близкое к нему?

Существо, для которого смертные — пыль, а миры временные декорации.

Я осторожно дотронулась до кулона. Он был горячим, но уже не обжигающим.

Боль от ожога медленно сменялась глухой, пульсирующей болезненностью.

Цепочка лежала на коже, странно невесомая.

Эта штука не просто украшение.

Это, блин блинский, ошейник с маячком.

Я поднялась с пола, опираясь на кровать.

Ноги дрожали.

В комнате стоял запах озона, пепла и моей собственной опалённой плоти.

Но тишина была уже не вражеской.

Она была просто тишиной моего дома.

Потревоженного, напуганного, но живого.

«Булочки, — подумала я с истерической ясностью. — Надо будет попросить Марту наготовить что-нибудь… космическое. Чтобы впечатлить. Или хотя бы не опозориться».

И я поняла, что страх никуда не делся.