Глава 44
* * *
ВАСИЛИСА
Столовая сияла.
Нет, правда, она сияла так, что у меня слезились глаза.
Я попросила Дом помочь встретить феникса достойно. Я намекнула на тему противостояния стихий.
И Дом решил воплотить тему «Огня и Льда», и у него это вышло с размахом.
Мой домик после генеральной уборки и лёгкого обустройства, теперь сам вполне мог материализовать мебель, посуду и всё что угодно для интерьера. Кроме живых существ, конечно.
Итак, с одной стороны стола был лёд. Буквально.
Скатерть была вышита серебряными нитями по белому лёну, а вместо обычной посуды стояли тончайшие конструкции из хрусталя и матового стекла, внутри которых переливались и тихо звенели настоящие снежинки, вечные и не тающие.
Над этой частью висел лёгкий, прохладный туман, пахнущий мятой.
С другой стороны был огонь.
Алый атлас, скатерть цвета расплавленного золота на закате.
Тарелки из тёмной, почти чёрной керамики с прожилками, похожими на трещины в раскалённой лаве.
Столовые приборы из тёмного металла, который на концах плавно переходил в яркое, тёплое золото, будто их только что вынули из горна.
Над этой половиной витал едва уловимый, пряный запах специй.
А в центре этого великолепного противостояния стояла еда.
О, боги, какая это была еда!
Я видела сегодняшние шедевры Марты, оценила, но всё равно, увидев снова, не сдержала улыбку восхищения.
Это не было просто «обедом».
По сути это был наш ответ Чемберлену, то есть фениксу, на тему «А что вы, собственно, понимаете в истинной красоте земного мира?»
Вот прозрачный, как янтарь, бульон в хрустальной чаше на стороне «Льда».
В нём плавали белые грибы-шапочки, тончайшие лепестки какого-то корня, похожие на иней, и одна-единственная жемчужина мацао — она медленно вращалась, выпуская в бульон молочные струйки.
Рядом, на «огненной» стороне на угольках томилось рагу из курицы с ягодами можжевельника и целыми, неочищенными головками чеснока, которые уже стали кремовыми и сладкими внутри.
Запах стоял такой, что у меня засосало под ложечкой от голода, а вовсе не от страха.
Дальше была рыба.
На льду лежала тончайшая, почти сияющая слайсами морская рыба, свёрнутая в розы, с икрой, похожей на чёрный жемчуг, и пеной из цитрусов.
На огне — целый запечённый карп в хрустящей чешуе из картофельных чипсов и золотой фольги, политый соусом на основе гранатового сока и перца, который поблёскивал, как расплавленный рубин.
Были ещё салаты, где хрустящие ледяные грибы соседствовали с тёплыми запечёнными грушами, и крошечные пирожки, которые на одной половине были с морозной брусникой, а на другой — с пылающей острой аджикой.
Конечно, булочки! Марта напекла гору самых разных булочек, с самой разной начинкой. Румяные, горячие, прелестные, так и просились в рот.
И финалом этого пира изобилия будет десерт.
Феникс увидит его в конце обеда: полая сахарная сфера, наполненная дымом можжевельника. Я знала, что внутри, там мороженое из козьего сыра и мёда с тёплым ягодным соусом.
Его нужно будет разбить специальным молоточком.
Молоточки, конечно, соответствуют теме сегодняшнего обеда — один ледяной, один огненный.
Марта, наша домовая, восседала на приставном столике, где было ведро со льдом и напитками.
Она сидела на перевёрнутом бокале, как королева на троне.
Домовушка так нервно теребила свой веер из лаврового листа, что с него сыпалась сухая зелень.
Её бытовая магия работала на пределе: соусы не остывали и не перегревались, лёд не таял. Все блюда были идеальны.
Батискаф, оскорблённый лично и глубоко (решение «семейного совета» о его недопуске к трапезе, потому как феникс вряд ли бы обрадовался сидеть за столом вместе с котиком, он назвал «актом чудовищной видовой дискриминации и тупой политкорректности»), не стал уходить из столовой.
Он вскочил на высокое резное кресло в углу, устроился на бархатной подушке, поджал лапы и превратился в статую несогласия.
— Символично, — произнёс феникс. Его голос был низким и задумчивым. — Огонь и лёд. Хаос и порядок. Разрушение и сохранение. Вы пытаетесь объять всю диалектику бытия на одном обеденном столе. Наивно. Но… старательно. Василиса, верно?
О, он моё имя запомнил, надо же.
Марта на своём бокале выпрямила спину так, что затрещали кружева.
— Приготовление еды, уважаемый Эрран Вайтерион, — проговорила я, — это не диалектика, хотя философия в ней присутствует, несомненно. Но главное, вкус. А вкус, как известно, у всех разный. Кому-то нравится пафос, а кому-то простая пища, например, хорошо приготовленная форель или идеальная сметана.
Он ничего не ответил на моё замечание.
Но как истинный джентльмен, не поверите, но поухаживал за мной. Отодвинул для меня стул… магией.
После того, как я опустилась на своё место, феникс тоже сел.
Мы сидели друг напротив друга.
Феникс взял крошечный пирожок с аджикой. Приблизил к лицу.
«О, сейчас будет! — истошно завопил у меня в голове Батискаф. — Сейчас он попробует острое! Сейчас закашляет, и его бесценные перья полетят!»
Но феникс лишь слегка откусил от пирожка, аккуратно положил его на свою тарелку и промокнул рот ледяной салфеткой.
И ни одной эмоции.
«Чего он модничает? — разочарованно пробормотал котик. — Настоящий мужик так себя не ведёт! Мужик бы уже третий кусок мяса уплетал, и сметану к пирожкам требовал!»
Его жёлтые глаза, сузившиеся до щелочек, неотрывно следили за каждым движением феникса.
А особенно за каждым кусочком, который тот отправлял в рот.
Потому что Эрран Вайтерион лишь брал гастрономические шедевры на вилку, пробовал их и клал на свою тарелку.
Это было странно.
И каждый такой жест сопровождался в моей голове взрывом яда от Батискафа.
«Смотри-ка, — зашипели у меня в мозгу ядовитые мысли кота. — Понюхал и попробовал суп. Ему не понравился суп! Попробуй-ка лучше мою сметану, пернатый, в ней вся жизненная мудрость! Все любят сметану!»
Я сделала вид, что увлечённо изучаю узор на своей тарелке.
— Что ж, вкусно, — внезапно сказал он.
Марта, сидевшая на перевёрнутом бокале кК на иголках, шумно выдохнула:
— Какое счастье!
Феникс медленно повернул голову в её сторону.
Казалось, он впервые действительно увидел эту крошечную женщину в нелепом платье.
— Интересно, — произнёс он. — А вы не пробовали приготовить… например, феникса?
В столовой повисла звенящая тишина.
А у меня в голове рвануло.
«ПРИГОТОВИТЬ ФЕНИКСА⁈ — завопил Батискаф так громко, что у меня дёрнулось веко. — ОН ПРЕДЛОЖИЛ ЕГО ПРИГОТОВИТЬ⁈ Мне не послышалось⁈ Василиса, дорогая, скажи Марте, пусть берёт побольше чеснока! И мою сметану для маринада! Я знаю, где у феникса в его пернатом обличье самые нежные места! Давай, я его отвлеку, а ты его чугунной сковородой!»
Я, побледнев, посмотрела на Марту.
На её лице промелькнула целая гамма чувств: от священного ужаса до искреннего кулинарного интереса.
Она даже наклонила голову, будто прикидывая вес и возраст особи.
— Мясо бессмертных, — наконец изрекла она с профессиональной критичностью, — обычно бывает жёстким, возможно, даже ядовитым. И требует долгого маринования в хорошем вине. Но я, пожалуй, воздержусь.
Я выдохнула.
А феникс… феникс издал странный звук. Что-то вроде «кхм».
И уголок его идеального рта дрогнул на миллиметр. Мне показалось. Наверное, показалось.
Честно говоря, я так и не поняла его шутки (надеюсь, это была шутка, да?) про приготовление феникса.
— Хороший ответ. Тогда, — сказал он, отодвигая от себя тарелку с надкусанными кусочками шедевров, — пожалуй, перейдём к делу. Ты показала мне Дом. Теперь покажи, Василиса, что ты можешь предложить мне, кроме изысканной еды и красивых метафор? Почему этому месту и в принципе всему этому миру стоит оставаться? Проще и благороднее уничтожить.
И он откинулся на спинку стула, сложив пальцы перед собой, ожидая моего ответа.
Десерт, думаю, мы съедим сами.
А Батискаф прислал мне мысль, полную прагматичной злости:
«Предложи ему счёт за обед, Василисушка. Пусть знает, что за красоту и вкус надо платить. И чаевые пусть оставит, не менее двадцати процентов от стоимости апокалипсиса, которым он нам тут угрожает!»
Это существо по факту угрожало не только мне, но и всей Земле!
Какого чёрта⁈
— Уважаемый, я — человек, — заговорила я ледяным тоном. — И я горжусь тем, кто я есть. Мой мир, весь этот мир прекрасен. Не спорю, что мы, люди, полны несовершенств, много странного творим, но… за это не уничтожают миры! Помимо глупостей, совершённых человеком, много совершено и прекрасного. В этом мире много добра, много хороших людей. Уничтожать мой мир по вашей прихоти, потому что вы находите этот мир… не таким идеальным, как вам хотелось бы… Ну, знаете, попахивает высокомерием уровня Бога. Но вы не бог. Не вы сотворили этот мир. Не вам решать, когда ему умереть. И вообще, чем вы лучше, если рассуждаете об уничтожении? За всё время наших встреч, вы ни разу не сказали и не сделали ничего… приятного?
— Приятного? — переспросил он, и в его голосе прозвучало настоящее, неподдельное любопытство, как будто я спросила, почему он не умеет вышивать крестиком. — Чтобы я сделал приятное, нужно это заслужить. И твои слова снова полны дерзости, глупая ведьма. Ты не осознаёшь масштаб моей силы. Твой разум слишком убог и слаб для этого.
Я почувствовала, как во мне закипает что-то тёмное, и это что-то было совсем не похоже на страх.
Оно рвалось наружу с криком «АХ ТАК⁈»
Но опередил меня чёрный комок ярости.
— Слышь, ты, гений с перьями в заднице! — рявкнул Батискаф, спрыгивая с кресла и совершая грациозный, полный презрения прыжок прямо на середину стола, между ледяной рыбой и тлеющим рагу. Хрусталь звякнул под его лапами. — Пожрал, попил на халяву? Ну, так пора и честь знать! Вали-ка давай в своё идеальное, стерильно-огненное и вечно одинокое измерение! А мою Василису и весь это мир не смей обижать, понял⁈ Живо вон!
У меня сердце упало куда-то в районе туфелек.
— Батискаф, — в ужасе выдохнула я, и вскакивая так, что моя тарелка едва не улетела на пол. — Уважаемый Эрран, он не хотел вас оскорбить…
— Ещё как хотел! — вздыбил шерсть котейка, превратившись в ёршик для бутылок с горящими глазами. Его хвост бил по столу и блюдам, смахивая на пол пирожки. — Я каждое слово вымерил и взвесил, как дорогое вино!
Я метнула взгляд на феникса, ожидая увидеть вспышку гнева, которая испепелит моего дерзкого кота, стол, меня и, возможно, половину земного шара.
Марта, видимо, подумала то же самое, и она завалилась на бок в совсем неизящном обмороке.
Но феникс… не стал гневаться. Он засмеялся.
Звук был красивым, холодным и совершенно неожиданным.
— Восхитительно, — произнёс он, и в его золотых глазах плескалось искреннее веселье. — Просто восхитительно. Я польщён. Искренне. Столь крошечное, жалкое с точки зрения магической мощности существо, осознавая всю пропасть между нами, не просто не испытывает страха, оно полно… злости. Ярости. Желания защитить. Это редкость. Я не ощущал подобного уже несколько эпох. От такого, как ты.
Он смотрел на Батискафа с тем же интересом, с каким я смотрела бы на таракана, внезапно прочитавшего мне лекцию по квантовой физике и назвавшему меня при этом тупой.
Я, не отдавая себе отчёта, рванулась вперёд, схватила ошалевшего кота (он всё ещё был в позе разъярённого ёжика) и прижала к себе, отступая назад и плюхаясь на стул.
Батискаф фыркнул, но не сопротивлялся, только его глаза, сверлящие феникса из-под моей руки, излучали такую концентрацию ненависти, что, кажется, могли бы прожечь дыру в пространстве-времени.
Марта очнулась, села, потёрла виски, и перед ней в воздухе материализовался крошечный стаканчик. Она отхлебнула, скривилась (видимо, валерьянка) и снова посмотрела на феникса с немым вопросом: «Ещё не всё?»
Я, обнимая тёплый, дрожащий от невысказанных оскорблений комок чёрной шерсти, пробормотала первое, что пришло в голову:
— Благодарю, что не стали уничтожать… нас.
Феникс склонил голову набок, изучая нашу с Батискафом экспозицию.
— Любопытно, — повторил он. — Что ж, ведьма. Ты начинаешь мне нравиться.
В моей голове что-то щёлкнуло.
«Я начинаю ему нравиться?» — пронеслось в голове с паникой. — «Это слишком плохо? Или просто плохо, что я ему стала нравиться? И В КАКОМ СМЫСЛЕ?»
Варианты всплывали один тревожнее другого: как девушка? Как подопытный кролик? Как экзотическое домашнее животное? Как живая игрушка для скучающего божества?
У меня дёрнулся глаз.
— Но-но! На Василису нечего глаз косить! — снова завопил кот, на этот раз полный ревнивой ярости. — Не для пернатых пироманьяков она!
— Я решил, что желаю пригласить тебя на свой обед, — объявил Эрран, как будто сообщал о прогнозе погоды. — Через три дня и три ночи я пришлю за тобой своих помощников.
У меня отвисла челюсть..
Марта, не выдержав нового витка абсурда, снова завалилась в обморок.
— НИКУДА ОНА НЕ ПОЙДЁТ! — бешено заорал Батискаф, вырываясь из моих рук и снова взлетая на стол. Он был похож теперь на чёрного демона, охраняющего несметные сокровища. — Слышишь, ты, поджаренный цыплёнок⁈ Ни-ку-да!
Феникс даже бровью не повёл.
— Своего дурного фамильяра можешь взять с собой, — равнодушно заметил он.
И щёлкнул пальцами.
В воздухе сверкнуло, и его мантия материализовалась у него на плечах.
Он поднялся, поправил складки с безупречным, убийственным изяществом.
— Провожать не нужно, — бросил он через плечо, уже направляясь к стене, где пространство начало плавиться, образуя огненную арку с видом на что-то невообразимо яркое и бесформенное. — До скорой встречи.
— РРРРР! АААЫЫЫРРРР! — это был уже не рык, а звук дикого бешенства.
Батискаф, забыв про все планы и договоры, сжался в пружину и метнулся вперёд, выпустив когти, целясь в идеальное, высокомерное лицо феникса.
Но феникс просто шагнул в портал.
Арка сомкнулась с тихим свистящим звуком, будто всасывая воздух.
Чёрная молния по имени Батискаф пролетела сквозь то место, где только что был мужчина, и с громким, обиженным «МЯ-А-У-А-Р-ФР!» врезался в стену, после чего грохнулся на пол.
В столовой воцарилась тишина.
Пахло специями, валерьянкой и сгоревшими нервами.
Я медленно опустила лицо в ладони.
— Капец, попадос, — выдавила я сквозь пальцы. — Это же… это же… У меня даже слов нет!
С пола донесётся слабый стон.
Я опустила руки.
Батискаф лежал на спине, все четыре лапы торчали вверх. Его блестящие глаза смотрели в потолок.
— Моя жизнь… — пробормотал он голосом, полным трагизма. — Моя жизнь — сплошное унижение. Я, великий хранитель Перепутья, теперь официально являюсь пушечным мясом для стен. Я промахнулся. По такому большому, яркому, пафосному гаду не попал. А я хотел вырвать ему наглые глаза, откусить ему ухо, исцарапать ему всё лицо, вырвать все волосы… Не вышло. Я опозорил свой род, свою породу и всё кошачество в целом… Подними меня, Василисушка. И дай мне сметаны. Целый таз. Нет, лучше сразу озеро сметаны. Мне нужно утопиться в ней, чтобы смыть позор.
Я сползла со стула и подошла к нему.
— Ты самый храбрый кот, Батискаф, — прошептала я, осторожно беря его на руки. Он безвольно обвис, как тряпичная игрушка. — Безумно и бесконечно храбрый.
— Правда? — прищурил он один глаз.
— Истинная правда. А ещё ты немножко идиот.
— Спасибо, что заметила, — сказал он с сарказмом. — А теперь о важном: раз гость свалил, не доев… Может, всё-таки поедим? А то Марта старалась. И я получил такой стресс и вообще я ужасно голоден. Потом подумаем, что делать дальше.