13. Прощальное письмо

13.05.26 среда.

Мой дорогой Петер!

Это печальное письмо — моё последнее письмо. Вчера ты был так груб со мной, сказал столько жестоких слов! Я надеюсь, что сейчас тебе стыдно за этот злой, несправедливый порыв. Эта поездка в Нюрнберг очень плохо повлияла на тебя. Ты наслушался столько лживых, клеветнических измышлений про нашу бедную нацию и наших отважных генералов. Неужели ты можешь верить им? Неужели не понимаешь, что все не так однозначно, и не бывает только белого и черного цвета?

Ты говорил про миллионы мертвых советских людей и про 27 работников завода, убитых моим бедным Паулем. Пусть так! И я скорблю за всех павших в этой безжалостной войне и молю деву Марию даровать им покой на небесах. Но разве наш многострадальный немецкий народ не заплатил свою жестокую цену? О, эта цена была высока! Ты не жил под бомбежками, ты не знаешь этого ужаса, леденящего душу, когда воют сирены, а старики и дети жмутся по подвалам. А сколько пало наших солдат! Разве они виноваты, что исполняли свой долг? А мой бедный Пауль, разве он не погиб сам в холодной бесприютной Москве, выполняя секретное задание правительства?

Ты смотришь на все только с одной стороны и не думаешь, что есть и другие стороны. Ты называешь меня глупой и неблагодарной, а ведь я всегда ценила твою душу и все, что ты делал для нас с мамочкой. Что ж, ты сделал свой выбор. Надеюсь, что ты горько о нем пожалеешь.

Прощай!

(Спасибо за последнюю посылку с нейлоновыми чулками и отрезом шелка. Пишу это только для того, чтобы ты не мог снова обвинить меня в неблагодарности.)

Я откинулась на спинку кровати. Нет, это просто невыносимо! Ну какая противная, лицемерная баба. Как хорошо, что это последнее письмо. Надеюсь, разведчику Петру Никифоровичу не придет в голову мириться с этой профурсеткой. По-моему, даже самый затейливый секс не стоит того, чтобы терпеть такую дуру. Из-за любопытства и стыдного интереса я не могла оставлять эти письма без перевода, но и переводить их было мукой.

И вдруг меня что-то кольнуло. Что-то очень знакомое было в этом письме. Я судорожно перечитала свой перевод. Господи, ну конечно! Двадцать семь убитых работников завода. Именно о таком числе рассказывала Ирина Петровна. А двадцать восьмой — немецкий шпион, проникший в заводоуправление с какой-то секретной бомбой. Так вот, кто этот фашист, выполнявший «секретное задание». «Бедный Пауль!» Просто поразительное совпадение. Значит, всё это время я переводила письма женщины, чей муж восемьдесят, нет, восемьдесят пять лет назад был вот в этом самом доме, где я сейчас сижу на кровати, переводя её письма? И не просто был, а взорвал неведомую бомбу, убившую всех, кто тут находился…

Меня распирало от этой находки. Ужасно хотелось обсудить её с кем-нибудь, и я решила позвонить Роме. Наша последняя встреча три дня назад закончилась просто ужасно. Когда он заявил, что незнакомый мне мужик в советской форме — это Денис, парень Оли, я буквально накинулась на него с кулаками.

— Зачем ты мне врешь! Зачем вы все надо мной издеваетесь! Это не смешно!!!

Ничего смешного в этом и правда не было. Мальчику, работавшему за стойкой, пришлось помогать Роме утихомиривать меня и выпроваживать в коридор. Кофейня закрывалась, и кроме нас, там, к счастью, никого не было. Рома чуть не силой затащил меня в мою квартиру.

— Отдохни, пожалуйста. Выспись хорошенько. Тебе нужна помощь, и я тебя без помощи не оставлю. Но сначала хороший отдых и какие-нибудь успокоительные. И алкоголь больше не пей.

— Да я и не пила, — слабо отбивалась я, чувствуя себя усталой и раздавленной. — Только вина один бокал в стендап-клубе.

— Вот ничего больше не пей. Я найду врача, и мы к нему вместе сходим, хорошо? Проблема только в том, что завтра я перевожу вещи к другу, а потом буду усиленно искать съемную квартиру. То есть два-три дня у меня совсем не будет времени. Ты сможешь вести себя хорошо в эти дни? Ничего не предпринимать, не делать резких движений. Травки какие-нибудь пить, я не знаю, что обычно помогает. Я возьму у Машули телефон ее психолога, поговори с ней.

— Да не надо психолога, всё нормально будет. Просто я вижу другого человека. Совсем другого! И судя по его странной одежде, галлюцинации тут именно у меня, а не у вас с Ольгой.

Я почувствовала, что сейчас заплачу, и действительно, предательская влага смочила щеки, и я начала по-дурацки хлюпать и шмыгать носом.

— Ну-ну, прекрати, — Рома обнял меня и неловко похлопал по спине. — Я уверен, что это лечится. Надо только найти хорошего врача. Мозг — такой же орган, что и все остальные. И он тоже может заболеть, поломаться. Сейчас медицина развивается, всё лечат. Главное — не делай глупости, вообще ничего не делай, хорошо?

И он задрал голову и посмотрел на крюк, на котором висела раритетная люстра из ГДР. Я поймала его взгляд, и мне стало жутко. Он боится, что я, как Витя, сойду с ума и повисну на этом крюке. А если он прав? Если этот вид сумасшествия передается… не знаю, каким путем, но через что-то, находящееся в этой квартире? Если я уже заразилась от Виктора и семимильными шагами съезжаю с катушек? Мне стало очень страшно.

— Если что — звони мне. Сразу звони, поняла? — продолжал заботливо увещевать Ромашка. — Я приеду и помогу.

Тут я вспомнила про идею Саши насчет ощупывания Машули и робко поделилась ею с Ромой.

— Ха! Ощупывать Машулю — занятие весьма приятное, не спорю. Сам всегда любил им заниматься, да и сейчас — с большим удовольствием. Она, конечно, тебе согласия не даст, если только во сне, накачав снотворным… Вот только один вопрос, Ася. Если ты не можешь доверять своим глазам, то почему уверена, что можешь доверять рукам? А если у тебя не только зрение поломалось, но и осязание?

— Я ни в чем не уверена, но все же это даст дополнительную информацию. И я, возможно, стану лучше понимать, что со мной творится.

— Сомневаюсь, — пожал он плечами. — Диагноз тебе только врач поставит, после всевозможных обследований. Но если очень хочешь — изволь, постараюсь организовать тебе ощупывание Машули. Но только после переезда, ладно? Завтрашний день у меня уже по минутам расписан.

Ромашка ушел, и с тех пор мы общаемся только в переписке. Вчера он написал, что нашел новую квартиру, и сегодня будет переезжать. Что до меня, то я провела эти дни достаточно спокойно. Галлюцинации ко мне больше не являлись, но и я выбрала добровольное затворничество и из квартиры носу не казала. Хотя, насколько мне известно, для галлюцинаций это не помеха: захотят — явятся и в закрытое помещение, но, на счастье, от этой напасти меня бог миловал. От тоски и мрачных мыслей спасала только работа: портрет семьи Фахриди и перевод мемуаров Петра Никифоровича. Портрет рисовался медленно, и мне не совсем нравилось то, что получается, но я не сдавалась.

А вот мемуары переводились довольно споро, и я каждый день отправляла заказчику новые порции перевода. Правда, была одна проблема. Иван Петрович мне по-прежнему не отвечал. Письма отправлялись, сообщения значились «доставленными» и… всё. Беспокоили меня даже не деньги, которых я не получала за работу от всегда аккуратного и пунктуального заказчика. Денег у меня пока хватало. Помимо аванса за портрет, я внезапно получила платеж от издательства, у которого постоянно болел бухгалтер или ломалась загадочная «система». Бухгалтер выздоровел и система починилась ровно в тот момент, когда я успела не только потерять надежду, но и забыть об этом платеже. И вдруг блям! «Вам поступили на счет…». Специально, что ли, выжидали, чтобы устроить приятный сюрприз? Что ж, им это удалось. Так что переживала я не из-за денег. Просто Иван Петрович уже совсем пожилой человек. Неужели с ним что-то случилось? И неужели он так и не прочтет до конца дневник своего отца, которого почти не знал? Это будет ужасно обидно.

Зато начал писать Саша. Скидывал фотки из Хибин, куда поехал кататься без меня. Сетовал, что отдыхает совсем один, а ведь мы могли бы…Я отвечала что-то дружеское. Наш конфликт из-за этой поездки старалась не вспоминать, ну его. Черт знает, может, и я не совсем была права, когда не отказалась сразу, а дождалась, когда он купит билеты? Но это, конечно, никак не оправдывает его истерики с выливанием чая. Про свои видения я тоже ему не писала, а он, к счастью, и не спрашивал. Наверное, не воспринял мои слова всерьез. И это даже хорошо. Достаточно того, что Рома считает меня свихнувшейся идиоткой и ждет, что я с минуты на минуты повешусь на крюке от люстры. И Альбине опять придется отмывать зеленую табуретку.

Я невольно хихикнула, представив эту трагикомическую сцену. Нет уж, не дождетесь! Буду жить назло всему, и с этим Вязаным Домом разберусь. Развяжу все узлы. Я решительно взяла телефон и позвонила Ромашке.

— Ваш лечащий врач на проводе! — бодро крикнул он в трубку.

— Прекрати, — я поморщилась. Навязчивые намеки на мою ненормальность совсем не казались смешными.

— Виноват, прошу простить. Как делишки?

— Все прекрасно, лучше не бывает!

— Правда? — недоверчиво переспросил он.

— Да! Рома, я нашла очень интересную информацию про наш дом. Читала тут одни архивные документы… В общем, мне совершенно необходимо с тобой поговорить. При чем желательно с глазу на глаз.

— Историей увлеклась? Это очень похвально. Везет мне на женщин, увлеченных историческими источниками. И это, прямо скажем, не худший вариант.

— Это не просто история! Возможно, это ключ ко всему. Ну, вот вся эта чертовщина. Черт, это сложно объяснить, ты должен сам прочесть.

— О, теории заговора пошли! Всё, как я люблю.

— Ты можешь со мной встретиться или нет⁈ — начала я раздражаться. Такой серьезный вопрос, а он паясничает. Еще один стендап-комик, блин.

— Могу. И встречусь. Я сегодня вечером все равно к вам в Свитер собирался.

— Это зачем? — удивилась я.

— Вещи у Машули забрать. Я же квартиру снял, можешь меня поздравить! Не такую классную, как была, конечно, но зато у самого метро. Из подъезда вышел — и уже в поезде едешь.

— Я думала, ты к другу вещи перевез.

— Только самые нужные, а основную часть оставил. Давай так сделаем. Через пару часов я приеду, и мы вместе пообедаем. А то тайны тайнами, а режим питания нарушать нельзя. Только не в кофейне, там, кроме сэндвичей, нормальной еды нет.

— Есть шаурма за углом, — хмыкнула я, вспомнив настоятельную рекомендацию дворника Нурмырзы. — Если Алику сказать, что мы от Нурика, приготовит так, что мы ее с пальцами съедим. По крайней мере, так молва говорит. Ладно, я шу…

— Отлично! Шаурму я люблю.

— Да я пошутила!

— А я нет. И дело не в том, что я отдал все накопления проклятому капиталисту и его риэлтору за квартиру, и мне жалко теперь тратить деньги и вести тебя в хороший ресторан. Хотя денег мне, конечно, жалко.

— Да я сама за себя заплачу, — отбрыкивалась я.

— Давай только без феминизма.

— Да при чем тут…

— Не в том дело. Просто шаурма — она, знаешь ли, прочищает.

— Желудок?

— Мозги. Ну и желудок тоже.

Закончив разговор, я еще раз перечитала письмо Марты. «Погиб, выполняя секретное задание правительства». Что же в нем такого секретного? Ирина Петровна говорила, что документы завода частично сохранились, и сам завод спокойно продолжил работу в эвакуации. Я не большой знаток военной тактики и стратегии, но даже я понимаю, что обычно враги стремятся уничтожить станки, склады боеприпасов или хотя бы заводские помещения. Какой смысл в гибели секретарей или даже директора завода? Ради чего отправлять целого шпиона-смертника с секретным заданием?

Я еще раз проверила переписку с Иваном Петровичем. Сообщения доставлены, но не прочитаны… Решилась даже позвонить, хотя мы еще ни разу не общались по телефону — только в переписке. Увы, только длинные гудки. Что же с ним случилось, черт возьми⁈

Наконец, пришло время идти на встречу с Ромашкой. В нашем доме всего двенадцать квартир: восемь на первом этаже и четыре на втором. В некоторых московских домах только в одном подъезде на одном этаже квартир больше, чем у нас на всё здание! Дом-малютка. Какова же вероятность, выходя из такого дома, кого-нибудь встретить? Она стремится к нулю. И тем не менее я встретила. Правда, не жильца дома, а курьера. Я вышла на улицу, а он стоял снаружи и кричал в трубку:

— Всё, мне открыли! Захожу! Квартира одиннадцать? Хорошо.

Я сразу навострила ушки. В одиннадцатой квартире жили Рома с Машулей. В порыве любопытства прошмыгнула за курьером обратно в подъезд и остановилась у входа, уткнувшись в телефон. Мол, срочно надо что-то посмотреть. Машуля сбежала по лестницы встречать курьера. Она была всё в том же строгом темно-синем костюме, серых колготках и туфлях-лодочках. Неужели она и дома в таком виде ходит⁇ Но зачем? Ей Рома, что ли, не может пижаму купить? Ах да, я же вижу не то, что остальные. Но почему эта галлюцинация всегда такая одинаковая?

Машуля забрала у курьера пакет, скрипуче поблагодарила, и тут наши глаза встретились. Я быстро отвела взгляд и уже хотела вынырнуть на улицу, как вдруг она быстрыми шагами, почти бегом приблизилась ко мне. Подошла вплотную (я опять уперлась взглядом в чертов волосок на груди) и резко спросила:

— Что ты видишь?

— Чего? — не поняла я.

— Что ты видишь? Говори как есть.

— Вижу женщину п-п-пожилую, — от растерянности я начала заикаться, но быстро пришла в себя. — Темно-синий костюм, брошь в виде цветочка…

Машуля молча обернулась и быстро убежала вверх по лестнице. Для седовласой старухи бегала она весьма резво.

Я в смятении вышла из дома и побрела к месту встречи с Ромой, но в задумчивости дважды пропустила поворот. Когда я, наконец, добралась до неприметной палатки с веселой полукруглой вывеской, Рома, перемазанный соусами, вгрызался в последние куски своей шаурмы.

— Извини, не дождался тебя, — бормотал он с набитым ртом. — Ну очень есть хотел!

— А ты сказал, что от Нурика?

— Не, тут и так чудовищно вкусно. Тебя угостить?

— Ни в коем случае, — улыбнулась я. — Если ты наелся, пошли во двор, на скамеечку сядем.

— Сейчас. Эй, брат, чаю еще сделай покрепче, э?

— Ты чего это экаешь? — засмеялась я.

— Это на дагестанском языке, я на стройке выучил. Может, чаю хочешь или кофе? Я угощаю!

— Спасибо большое, но пятьдесят рублей на местный чай даже у меня есть. И я правда не хочу. Лучше скажи, ты что Машуле говорил?

— Насчет чего?

— Ну насчет меня и моих… ну… видений.

— Ничего не говорил. А зачем? Она вообще-то ревнивая. Хоть мы и расстались, но обижать женщину, даже бывшую — себе дороже.

— Странно… Она откуда-то знает. А хоть кому-нибудь говорил?

— Нет.

Я совсем запуталась. К чему тогда был ее вопрос «Что ты видишь?». Может, она спрашивала про что-то другое? Но про что?

Рома получил свой чай в бумажном стаканчике с торчащим хвостиком чайного пакетика, и мы отошли к ближайшей скамейке. Я удивила Рому, опять упаковав себя в любимую позу лотоса.

— Ну, рассказывай, — велел он, дуя на чай. И я начала рассказывать. И про то, что узнала от Кларисы, и про рассказ Ирины Петровны, и про зеленую тетрадку самоубийцы Вити. А самое главное — о прощальном письме немецкой парикмахерши Марты. Ромашка слушал молча, болтая ногой, и лишь иногда задавая уточняющие вопросы — на редкость бестолковые.

В частности, он спросил, как выглядела эта парикмахерша и нет ли в папке с документами фотокарточки. Про Виктора он проблеял только строчку из дурацкой песни: «Вите надо выйти!». Витя и правда не мог выйти из дому, но при чем тут глупая песня? Я уже расстроилась, что Ромашка меня совсем не слушает и не воспринимает всерьез. Но тут он резко выкинул стаканчик с недопитым чаем в мусорку, почесал нос и сказал:

— Кажется, я все понял.