5. Напряженный разговор

30.04.26 четверг

Мой милый, добрый Петер! Спасибо за твои чудесные гостинцы! Такую вкусную колбасу мы с мамочкой, кажется, не ели с 42 года. Если бы ты только смог достать для нас хороший, турецкий кофе! По карточкам нам выдают какую-то отраву, а на черном рынке цены задрали до невозможности. Также нам очень не хватает твердого сыра и жирного сливочного масла.

Ты пишешь, что не можешь приехать из-за болезни сына, маленького Иоана. Это большая жалость, и я от всего сердца молюсь за скорейшее выздоровление крошки Иоанхена. Да хранит его дева Мария и святой Бонифаций. Но, может, ты смог бы прислать посылку с курьером? Я говорю про того молодого солдата, который приносит твои письма. Ты бы очень помог нам с мамочкой выжить. Этот голод — сущее наказание! Больно смотреть, как страдают невинные дети и старики, не имея вдоволь пищи, чтобы насытиться, и одежды, чтобы согреться.

С болью в сердце и камнем на душе прочла я твою выписку о гибели моего несчастного Пауля в далекой и холодной Москве. Ты можешь думать иначе, и тебя нельзя за это винить, но я горжусь, что мой муж умер как герой, выполняя священный долг сына своей Родины. Верю, что он смотрит на нас с небес и радуется, что мы живы и храним вечную память о нем.

Спасибо тебе, милый Петер, за все благодеяния, которыми ты нас одариваешь. Молюсь за тебя каждый день и жду ответного письма.

Твоя верная Matreshka .

От писем этой слащавой лицемерки меня чуть не тошнило. За работу по их переводу мне должны еще дополнительно молоко давать — за вредность. Но ирония заключалась в том, что я по-прежнему не решалась отправлять эти послания Ивану Петровичу («крошке Иоанхену, ха–ха») и, соответственно, не получала за них никакой оплаты. Но не могла просто взять и отложить в сторону исписанные аккуратным ажурным почерком листы, всё равно переводила. Противно, но интересно. Guilty pleasure*.

Интересно, понимал ли Петр Никифорович, что фройляйн Марта его просто использует? Думаю, да, он ведь не был глупым человеком. В своих воспоминаниях он о ней ничего не писал. Наверное, всё понимал, но цена такой «любви» его устраивала. Колбаса и кофе — недорого за молодую девушку. Хотя в те времена, судя по всему, это было целое сокровище. Может, эта Марта была очень красивой или искусной в постели? Мужчины вообще странные. Никогда не поймешь, чем их так привлекла та или иная женщина. Он может восхищаться стройностью одной девушки, а потом вдруг полюбить толстуху, которую всегда терпеть не мог и считал тупой.

Тут я, конечно же, опять начала думать про своего бывшего парня и бывшую подругу, ибо это вечный крест фрилансера — делать что угодно и размышлять о чем угодно, лишь бы не работать. Мне, как и многим, нужен надсмотрщик с бичом, чтобы работать эффективно и не отвлекаться каждые пять минут. И в то же время я всегда ужасно боялась такого надсмотрщика, поэтому даже под угрозой безденежья не хотела устраиваться на постоянную работу с жестким графиком и ежемесячными выплатами.

А между тем, приближался день очередной оплаты за мою новую студию. Хотя уже не такую новую, а вполне обжитую. За три недели я купила разных уютных мелочей для дома: яркую посуду, горшок с сиреневым суккулентом и придверный коврик с лягушатами. На березе в окне появились первые листочки и повисли желтые сережки. Даже к шепоту канализационных труб я привыкла и сладко спала под их заунывное «идубуду… идубуду…»

Решилась я и навестить бывшего, чтобы забрать турецкую турку, две старинные английские тарелки, зимнюю одежду и другие вещи, которые хоть и не нужны были прямо сейчас, но лучше уж закрыть этот вопрос раз и навсегда, окончательно и бесповоротно. Отрезать все пути к отступлению.

С такими мыслями я и приехала неделю назад в нашу (но теперь уже не нашу) квартиру. Саша встретил меня равнодушно, сказал с усмешкой: «Забирай всё, что хочешь — не жалко!» и уселся обратно за комп. Комната была завалена пустыми пивными бутылками и коробками из-под пиццы. Больше всего я боялась, что найду там еще и пачки от презервативов или еще какие-то следы пребывания Тани, но от этих сюрпризов судьба меня уберегла. В общем, пока я ходила по квартире, собирала вещи и еле сдерживалась, чтобы не разреветься от тоски и утраченных надежд, Саша сидел за компом, играл в свою игрушку и делал вид, что всё происходящее ему глубоко безразлично.

В холодильнике я нашла контейнеры с какими-то пирогами, бутербродиками-канапе и кусок свадебного торта. Я поняла, что Саша недавно вел очередную свадьбу (а именно свадьбы и другие праздники, а вовсе не стендап–выступления были его основным заработком) и, как водится, забрал невостребованную еду. Другой еды в холодильнике не было, только заплесневелый кусок сыра, купленный еще мной, в доразрывные времена. Стало быть, запеченная курица с лимоном в попе и другие кулинарные изыски забыты, и бывший теперь питается стыренными пирогами, пивом и пиццей. Пи, пи и пи. Какой-то мышиный писк, а не еда.

Трудно сказать, зачем я вообще полезла в Сашин холодильник, но это зрелище меня очень растрогало. Стало его жаль почему-то. Значит, я ему небезразлична, раз забил и на правильное питание, и на уборку. Переживает.

А я… Не совершаю ли я гигантскую ошибку прямо сейчас? Столько лет обустраивали эту квартиру, обустраивали нашу жизнь, наши отношения. И вот так все разрушить из-за одной ссоры?

Тут я представила, как мы миримся, Саша клянется больше никогда на меня не орать и не выливать чай, просит у меня руку, сердце и трех детей, покупает билеты на южное море вместо северных гор, и мы живем долго и счастливо, в любви и сексуальной гармонии…

В этот момент предмет моих грёз зашёл на кухню, ухмыльнулся и сказал:

— Проголодалась? Скушай канапешечку.

— Да нет, — вздрогнула я и захлопнула холодильник. — Просто смотрю, не забыла ли чего.

— Кушай, кушай, там и с рыбкой есть. Ты же, наверно, хочешь и рыбку съесть, и…

Я не удержалась от смешка.

— Спасибо, что-то не хочется.

— Ну тогда садись, дорогая, поговорим, — и он плюхнулся на стул и похлопал ногой по другому стулу, как бы приглашая меня сесть.

Я села.

— Может, пивка?

Я покачала головой. Он помолчал. Видимо, это стендап-выступление не было подготовлено заранее. Потом он вытянул губы уточкой, будто разминая их перед речью, и сказал:

— Асенька, мы вроде взрослые люди, да?

— Вроде да, — согласилась я.

— И все эти игры нам уже не нужны, согласись?

— Соглашусь, — согласилась я.

— Ну, и тогда долго ты еще дурить собираешься?

— В каком смысле?

— Да вот эти все твои уезды, приезды, переезды… Мелодраматичные сцены со сбором тарелок. Долго это еще будет длиться?

— Недолго, — сказала я. — Я уже всё собрала.

Он поднял глаза к потолку, будто досадуя, что вынужден объяснять высшую математику неразумного младенцу.

— Будем ждать, пока у тебя деньги кончатся? Или все же проявим благоразумие и сейчас решим вопрос?

— Саша, — медленно сказала я, пытаясь собрать в кучку разбегающиеся мысли. — Даже если у меня кончатся все деньги и я буду лежать при смерти, я всё равно к тебе не вернусь.

— Почему? — спросил он, как будто с интересом.

— А вот поэтому! — вскипела я. — Именно потому, что ты так самодовольно уверен, что я никуда не денусь, я скорее руку себе отгрызу, чем оправлю тебе этой рукой сообщение о примирении! Ты меня не уважаешь, считаешь слабой и зависимой от тебя. Может, я такой и была раньше, но теперь нет. Больше не хочу такой быть. И не буду. Если бы ты не пытался решать всё время за меня, а дал мне право самой выбирать, я бы, может, первая предложила помириться. Но ты слишком уверен, что я без тебя никто. А я кто.

— Кто? — с ироничной усмешкой уточнил он.

— Человек, — ответила я, чувствуя, что несу какую-то высокопарную банальность. — И у меня есть гордость.

В его глазах вспыхнул огонёк, и мне показалось, что я впервые за долгое время удивила его.

— Скажи мне, пожалуйста, — проговорил он, картинно закидывая ногу на ногу. — Верно ли я понимаю, что наша встреча была ошибкой и ты, так сказать, отдала мне лучшие годы жизни, страдая и мучаясь в оковах нашего романа?

— Нет, — я вновь не удержалась от улыбки. — Знаешь, Саш, один из немногих плюсов жизни с комиком: ты всегда можешь меня рассмешить, если захочешь. Даже во время ссоры и последнего объяснения. Но хочешь этого редко, увы.

— Ну а зачем мне работать бесплатно? Своё блестящее чувство юмора я берегу для платных выступлений.

— Что ж, тогда и я буду серьёзна. Наша встреча не была ошибкой, и все пять лет я была скорее счастлива, чем нет. Но это не значит, что ты пять лет делал для меня всё, а потом один раз «не то». Этих «не то» было очень много! Под конец их стало намного больше, чем « то».

Он демонически ухмыльнулся.

— Ты подослала шпиона на моё выступление?

— Нет, пришла сама по твоему приглашению. И узнала, что я, оказывается, каждую неделю ухожу «навсегда». Кажется, съезжаю я в первый раз, и прошло уже больше недели, не так ли?

— Что поделать, юмор — искусство преувеличения, — философски заметил он.

— Да уж, это точно. Ты и свою нелюбовь к Тане преувеличил сверх всякой меры. Обругал её как смог, а потом обнимался и под ручку гулял. Как там, кстати, её сломанная кровать? Починили уже?

— О, мадам ревнует! — преувеличенно громко захохотал он. — Говорят, ревность освежает чувства и подстёгивает страсть. Может, проверим это прямо сейчас? Моя кровать еще не сломана…

Слово «моя» немножко кольнуло. Уже «моя», а не «наша». Ну да, а как я еще хотела? И конечно же, он не стал опровергать отношения с Таней. Но и подтверждать не стал. В этом весь Александр. Хочет, чтобы я помучалась неизвестностью. И в то же время рассчитывает на секс? А впрочем, хорошо, когда обидевший тебя человек еще хоть чего-то от тебя хочет. Это даёт приятную возможность сказать «нет» и послать его куда подальше.

— Ладно, мне пора, — встала я. — Рада, что ты здоров, весел и хорошо питаешься. Вещи я все собрала, больше не потревожу.

— Гудбай, — сказал он, даже не поднявшись со стула.

Я вышла в коридор и медленно надела кроссовки и ветровку.

— Дорогая! — крикнул Саша из кухни. — Повесь ключи на гвоздик.

Что? Ох, я совсем забыла! Я ведь должна отдать ему ключи. Вот и всё, вот и итог пяти лет моей жизни. Ключи уныло болтаются на гвоздике. А я иду дальше.

С силой захлопнув обитую дермантином дверь, я побрела пешком вниз по лестнице. В голове почему-то пульсировала эта дурацкая фраза: «повесь ключи на гвоздик», «повесь ключи на гвоздик»…

Проходя по первому этажу, увидела знакомую широкую спину, ожидающую лифта. Спину моей бывшей подруги.

— Привет! — я решила не отказывать себе в удовольствии и крикнула ей приветствие почти в ухо, с удовольствием наблюдая, как она вздрагивает и оборачивает ко мне своё круглое, густо накрашенное лицо.

Таня тупо пялится на меня и молчит, и моя бравада куда-то пропадает. Я тоже молчу и уже жалею, что обратила на себя внимание.

— Как дела? — вдруг произносит она.

— Хорошо, спасибо.

— Чего рисунки свои больше не выкладываешь? Они у тебя прикольные. Как живые.

Неожиданная похвала в самый неожиданный момент.

— Выложу, — говорю я. — А ты что тут делаешь?

— К Саше приехала, — отвечает она таким тоном, будто это самое обычное дело — ездить к бывшему подруги. И не добавляет никаких объяснений.

— Ну пока, — говорю я.

— Как тебе на новой квартире? — вдруг спрашивает она.

— Хорошо, — отвечаю я.

— Проезд номер шестьдесят шесть?

— Откуда ты знаешь? — опешила я. Свой новый адрес я никому не говорила.

— Видела объявление о сдаче квартиры. Сразу подумала, что тебе понравится. Ты же у нас художник! В гости пригласишь?

— Нет, — сказала я. Разговор становился тягостным.

— Мне очень жаль, — говорит она, и я выскакиваю на улицу. Еще не хватало выслушивать её лицемерное сочувствие.

Я брела по улице, со стыдом вспоминая свои наивные фантазии у холодильника: о Сашином искреннем раскаянии, обручальном кольце и счастливой совместной любви до гроба. Да скорее рак на горе просвистит арию Тореадора из «Кармен», чем такое чудо случится!

Всё это было неделю назад, и с тех пор я ничего не слышала ни об Александре, ни о Татьяне (я разжаловала их из звания людей, достойных уменьшительного имени). Никаких соцсетей, статусов и сообщений, полный детокс и печать забвения. А все-таки иногда, помимо воли, в голове всплывает его ехидная фраза:

«Будем ждать, пока у тебя деньги кончатся?»

Дело в том, что деньги и правда кончались. Точнее, не набирались на следующую оплату. У меня слетел заказ на перевод меню для нового немецкого ресторана. Хозяин хотел сделать меню на двух языках, но в последний момент решил сэкономить и получить эту услугу бесплатно от гугл-переводчика. Я стремительно теряла конкурентоспособность на рынке и ничего не могла с этим поделать. Искусственный интеллект уложил меня на обе лопатки.

Еще один платеж от издательства за работу, выполненную еще зимой, всё время откладывался по самым фантастическим причинам. Последняя отговорка — страшная и неведомая болезнь бухгалтера. Только Иван Петрович платил аккуратно и в срок, по числу присланных знаков с пробелами. Но платил мало, а работа была очень трудоёмкой, и денег даже на скромную жизнь не хватало. До следующего платежа за студию оставалось всего девять дней, и я начинала понемногу паниковать.

Вот в таких печальных мыслях я и сидела на своей зеленой табуретке, рисуя на случайно подвернувшейся бумажке какое-то фантастическое животное среди колокольчиков. Очнувшись и обнаружив этот полуавтоматический рисунок, я достала скетчбук, аква-карандаши и уже осознанно стала зарисовывать свою старинную английскую тарелку с синей китайской пагодой и лежащий на ней недоеденный бутерброд с сыром.

И в этот момент постучали… Нет, не в дверь! Постучали в стену. Я не сразу сообразила, что стук раздается со стороны кофейни. И тут раздался бас баристы Бори:

— Ася! Возьми трубку!

Схватила телефон, а там — беззвучный входящий звонок от него же.

— Что случилось?

— У тебя сахар есть?

— Ну да.

— Одолжи, а? С меня кофе бесплатный. У нас поставка задержалась, напутали что-то с накладной.

Я взяла початую пачку сахара, купленного еще в первый день переезда, и отнесла в кофейню. Боря сразу пересыпал часть в сахарницу и придвинул к нетерпеливо ожидающей клиентке. Мы с ужасом наблюдали, как женщина накладывает в свой американо невообразимое количество ложек «сладкой смерти».

— Любите послаще? — иронично спросил Боря.

— Для мозгов полезно, — мрачно ответила женщина и посмотрела с таким видом, будто подозревала в нас полное отсутствие оных.

Боря, чуть смутившись, обернулся ко мне:

— Спасибо, что выручила. Какой тебе кофе сделать в награду?

— Никакого не надо, — качнула я головой и вдруг подняла глаза и горделиво приосанилась. — Я турку у бывшего забрала!

— Минус один клиент, — с притворной грустью проговорил он. — Но ты молодец! Жизнь, значит, в гору идет?

— Говорят, что ни делается, всё к лучшему, — рассуждаю я. — Я в это, правда, ни хрена не верю, но…

— Но если верить, то оно так и есть! — пародоксально заканчивает Боря, и я, чуть подумав, соглашаюсь.

Вернувшись в квартиру, натыкаюсь на свой недоконченный рисунок бутерброда на фоне синей пагоды. Тут я вспоминаю, как Татьяна нежданно «осчастливила» признанием, что мои рисунки «живые», и начинаю листать блокнотик. Открываю скетч, сделанный в мой первый день в этой квартире. Зарисовка моей микро-кухни: стол, табуретка, мойка, мини-холодильник, микроволновка, чайник, навесной шкафчик. Тут меня что-то цепляет, и я начинаю пристальнее вглядываться в рисунок, поднимаю голову на оригинал, опускаю, снова поднимаю. На шкафчике я быстрыми небрежными линиями нарисовала что-то круглое, лежащее плашмя, с выступами сверху и снизу. Что-то, очень напоминающее военную фуражку или другой подобный головной убор. Синее сверху и красное снизу.

Я залезла на табуретку и внимательно осмотрела это место. Но кроме слоя пыли, на кухонном шкафчике ничего не было. И я совершенно не помню, чтобы видела какую-то фуражку в этой квартире, а уж тем более трогала и перекладывала куда-то. Я взяла тряпочку и протерла пыль на шкафу. Слой пыли был равномерный. Если там что-то и лежало, то очень давно. Откуда же она взялась на моём рисунке? Внезапная фантазия или, не дай бог, галлюцинация? Час от часу не легче.

* Guilty pleasure — Стыдное удовольствие (англ.)