6. День труда

01.05.26 пятница.

15 ноября 1945 года.

Сегодня был очень напряженный день. Надо закончить перевод и классификацию документов тайной полиции ( Gestapo) . Наш отдел работал с 9 утра и до 10 вечера, и завтра, по-видимому, придется работать еще дольше. Осталось проработать только апрель и начало мая этого года. Послезавтра я выезжаю в Нюрнберг, чтобы работать переводчиком на судебном процессе над нацистскими преступниками. Это большой и очень важный процесс, который откроет всему миру глаза на злодеяния этих нелюдей.

Эта работа даётся мне нелегко. Я чувствую постоянную усталость, головную боль и резь в глазах. Жена уговаривает поехать к доктору, но это будет возможно только после Нюрнберга. Я понимаю, что не должен, не имею права жалеть себя, зная, какой чудовищной ценой досталась советскому народу эта победа. Сколько людей потеряли жизнь, дом, родных. Если бы я был верующим, как покойная матушка, я бы молился каждый день и благодарил бога, что сохранил свою жизнь, и свою семью. И что моя семья имеет теплую квартиру и кусок хлеба.

И я особенно счастлив и горд, что принадлежу к народу, который освободил мир от фашистской заразы. От мерзости Гитлера, Муссолини и Хирохито. Я уверен, что эта война будет последней. Человечество получило слишком жестокий и наглядный урок, чтобы даже задумываться о новом вторжении в чужие земли.

Мы еще очень многого не знаем об этой войне и не скоро сможем узнать всё. Возможно, что и никогда. Больше половины документов, переводимых нашим и, полагаю, соседними отделами, получают грифы СС, ОВ и ОП. Один из таких документов мне удалось скопировать для М. Это отчеты группы… эксперимент… 1941… Москва… оружие, которое позволяет… немыслимо и опровергает все наши… Возможно, подлог и дезинформация… Однако 28 мертвы…

На этой странице почерк Петра Никифоровича стал настолько неразборчивым и так пестрил сокращениями, что переводила я скорее по наитию, чем по тексту. А вскоре перевод и вовсе стал невозможен. Глаз с огромным трудом выхватывал отдельные сочетания букв и достраивал их до предполагаемых слов или обрывков фраз, однако нечего было и думать, чтобы увязать эти мозаичные кусочки в связный текст.

Я раздраженно захлопнула ноутбук. Ну что за человек! Когда хочет, пишет ровно, четко, почти каллиграфически, а когда доходит до чего-то интересного, начинает специально усложнять и портить жизнь своему будущему переводчику. И опять эта противная «Мэ»! Матрешка–парикмахерша. Для нее он не только находит дефицитные продукты (отнимая их у своей семьи), но и достает какой-то секретный документ.

Я не большой знаток военной истории, но догадываюсь, что такое нарушение правил — большой риск. Грифы СС, ОВ и ОП я не смогла расшифровать, хотя СС — это, наверное, «совершенно секретно», а ОВ — «особо важное» или что-то из той же серии. И он копирует это для любовницы! Сколько же за такое можно получить? Хорошо, что я уже знаю, как кончится жизнь моего подопечного (очень рано, но все-таки своей смертью, а не в тюремных лагерях), а то бы переживала за него еще сильнее.

Хотя переживать надо за себя. Это же мне, а не Петру Никифоровичу платить через восемь дней за квартиру! Но чем? Я уже перешла на тотальную экономию, завтракала сегодня чаем и жареным хлебом с тоненьким ломтиком сыра. Хорошо, что Саша об этом не знает, а то представляю его злорадство! Но я все равно скорее переберусь в какой-нибудь чулан, чем вернусь к нему. Потому что если я вернусь к нему из-за денег, он так и не будет меня уважать. А если он не будет меня уважать, мы не сможем жить счастливо. Замкнутый круг, который я должна любыми силами разомкнуть.

Тут в дверь постучали.

— Привет! С Днем Труда! — обрадовала меня Альбина. — Я счетчики пришла сфотографировать. Можно?

— Так у меня же с девятого договор?

Я жутко перепугалась, даже голос немного задрожал. Неужели я что-то перепутала, и платить надо сегодня?

— Я помню, все нормально. Просто я первого числа у всех квартир снимаю показания и отправляю в управляющую компанию. Ну и считаю, сколько кому платить.

Она прошла в санузел и ловким движением отодвинула огромный сантехнический люк.

— А чего ты сушилкой не пользуешься? Может, помочь тебе ее достать?

Сушилка на пару с гладильной доской торчала за люком, зажатая между стеной и канализационными трубами.

— Да у меня мало вещей, я их так сушу, где придется — отмахнулась я. Достать эту сушилку у меня не хватало сноровки, да и боялась что-нибудь там повредить в коммуникациях.

— Не надо где придется, — сказала Альбина, — Есть специально предназначенное приспособление, изобретение китайской промышленности.

— Думаешь, сушилку для белья изобрели в Китае?

— Мне есть о чем подумать, помимо этого чрезвычайно важного вопроса, — проговорила Альбина и, кряхтя и царапая стену за люком, отчего мне на пол посыпалась цветная стружка, достала-таки и сушилку, и гладильную доску с примотанным скотчем утюгом.

— Спасибо, — сказала я.

— Ты их больше туда не засовывай, — посоветовала она. — И то потом хрен вытащишь. Это Виктор их засунул. Уж не знаю, чем они ему так мешали.

— Ну, тут правда очень мало места. Я когда на унитазе сижу, ноги только под углом помещаются. И то в стиралку утыкаются.

— В тесноте, да не в обиде! — отрезала рыжая риэлторша.

— Это верно, — поспешно согласилась я. — Альбин, а давай чаю попьем?

— Давай, только быстро. У меня, кстати, есть два тырделка.

— Чего?

— Тырделки, это такие чешские трубочки с пеной.

— А, трдельники! Знаю, были как-то в Праге с Са… В общем, ела их.

Поставила чайник, Альбина принесла угощение, я достала свой запас на черный день — две рафаэлки.

— Альбин, а чем ты занимаешься, когда в нашем доме нет свободных квартир? — спросила я. Мысль о необходимости какой-нибудь постоянной работы все больше завладевала моим сознанием, хотя последнее пока еще отчаянно сопротивлялось этой перспективе.

— В других домах квартиры сдаю. Или продаю. Я же риэлтор. Хотя мне и с нашим домом хлопот хватает. Вот сейчас семья со второго этажа съезжает, а в их квартиру Максим с семьей переезжает. Внук нашей Ирины Петровны.

— А как они втроем поместятся в такой крошечной комнатенке?

— Так на втором этаже квартиры в два раза больше. Каждая — как две наши.

— То есть не пятнадцать квадратных метров, а целых тридцать? Вот это хоромы!

— Ну да, — засмеялась Альбина, — настоящие хоромы по местным меркам. — Там кухня–гостиная есть и отдельная спальня.

— А почему Максим у родителей не живет? Вроде я слышала, у них еще одно здание есть, при чем в центре города.

— А у них с Ириной Петровной взаимовыгодное сотрудничество. Они ей будут по-хозяйству помогать, а она — с Масиком сидеть. А вообще я в их семейные дела не лезу. В каждой избушке свои погремушки. А ты чем занимаешься?

Мне показалось или она как-то слишком поспешно перевела тему?

— Я переводчик с немецкого. Но в последнее время работы мало, придется другое занятие искать. А то выгоните за неуплату, — я криво усмехнулась.

— Понятно, — сказала Альбина, отхлёбывая чай. — А это что?

Она заметила скетчбук и без разрешения начала листать.

— Так, зарисовки на досуге, — ответила я. Я не очень любила обсуждать свое немудреное творчество.

— А ты круто рисуешь, — похвалила она. — А большие картины не пробовала?

— Пробовала. Маслом на холсте. Но это такое… Усилий много, а денег не очень.

— Так тебе что, не нравится рисовать? — удивилась она.

— Почему? Очень нравится. Я каждый день что-нибудь рисую, это уже как привычка.

— Как можно забрасывать то, что тебе нравится и получается круто? Ты чего, Ась?

— Ну так, — смутилась я. — Жить-то на что-то надо.

— Жить надо ради чего-то, а не на что-то. Мы, слава богу, не в четырнадцатом веке.

— А при чем тут четырнадцатый век?

— Там чума была. Ты не знала, что ли?

Я фатально не поспевала за её логическими построениями.

— Ладно, мне пора, — Альбина решительно встала, потянулась и потрясла своей рыжей гривой. — Спасибо за чаёчек. Надо еще кучу счетчиков перефотографировать и постирать диван.

— Что? Это как?

— Ну чехол от дивана постирать. Тебе повезло, у тебя дивана нет, а мне мучайся.

— Да я вообще в этом смысле везучая, — пожала я плечами. — Чего у меня только нет! Почти что ничего. Ладно, удачи, заходи еще!

Альбина ушла, а я решила приготовить обед. Время близилось к трем, а у меня еще маковой росинки во рту не было. Только жареный хлеб и тырделка с рафаэлкой. На обед у меня были макароны по-флотски. Простое сытное блюдо, навевающее мысли о солёных брызгах и карканье чаек. Готовить приходилось в маленьком ковшике и на микроскопической сковородке. Посуда для лилипутов, как я это называла, хотя честнее было бы сказать: для одиноких людей. Ладно, Ася, хватит ныть.

Фарш уютно шкворчал, окрашиваясь из кровавого в тёмный жареный цвет, а я ругала себя всякими нехорошими словами за то, что забыла купить специй и томатной пасты. Ну какое мясо без специй? Пресная гадость! По крайней мере, живя с Сашей, я привыкла засыпать любое блюдо слоями всевозможных пряностей и приправ. Дожарив фарш, я достала макароны, разломала на три части, чтобы они поместились в лилипутский ковшик, и собралась уже залить водой, как вдруг… В дверь опять постучали!

Вот это дом, думала я, отпирая дверь. Ни часа без сюрпризов.

На пороге стоял Котик с букетом цветов. Нет, это не Морфей очеловечился, чтобы совершить столь галантный жест. Это был широкоплечий парень Заи — коротко стриженной блондинки, с которой я познакомилась на крыше, но, как со мной часто случается, напрочь забыла их имена. Котик был в узкой майке, и я невольно залюбовалась его мускулами, надутыми так плотно, будто он вот-вот лопнет как шарик. На правом бицепсе виднелась татуировка: глаз, обрамленный какими-то розочками, и непонятная надпись.

— Привет, — сказал он. — А ты случайно как бы не Ася?

— Случайно так вышло, что я именно она, — призналась я.

— Я так и думал! — обрадовался он. — Я тут всех девушек которых знаю, по исключению тебя, и они никто не Аси. Только твоя вот эта соседка, но она вроде бы Альбина.

Говорил он очень путано, меняя падежи и смешивая все подряд речевые конструкции, но я его понимала.

— Вы очень хорошо подкованы в этом вопросе, — похвалила я.

— Тебе там некоторые цветы принесли, — он протянул букет. — Точнее если говоря, принесли мне, но это походу для тебя.

Я взяла букет и внимательно осмотрела. Он состоял из белых роз и каких-то зеленых травинок. Но непонятно, как Котик по виду букета определил, что это для меня?

— А может, это для твоей девушки? — спросила я и сразу осеклась. Было довольно опрометчиво намекать такому атлету на неверность подруги.

— Не, у Оли таких нет, которые цветов шлют. А то я бы этих таких быстро поломал. Не цветы, соответственно, а таких, которые шлют.

Несмотря на его явные проблемы с местоимениями и другими частями речи, внушительный вид качка и глубокий хрипловатый бас делали любую, даже самую косноязычную фразу совершенно ясной и доходчивой. Я кивнула, совершенно не сомневаясь в его словах. Поломал бы, это ясно. И всё-таки, с чего он взял, что цветы для меня?

— Там еще записка была, — ответил Котик на мой немой вопрос и вытащил из заднего кармана джинсов помятую открытку.

Я прочла:

Ася, если тебе так уж нужны извинения, то вот они.

Приходи, нам надо поговорить.

Саша.

PS . Мариную говядину в терияки. Как ты любишь. К шести будет готово, жду.

— Большое спасибо, — сказала я Котику. — Это и правда мне. Хотя я понятия не имею, как этот человек узнал, где я живу. Адрес я не давала.

— Так вот он потому что квартиру и напутал! — сообразил тот. — Мы с Олей на втором этаже, квартира двенадцать.

— А у меня номер два, — задумалась я. — Одну цифру перепутали. Но это по-прежнему странно.

Но тут я вспомнила Таню, которая своим немыслимым дедуктивным методом вычислила, где я сняла квартиру, и всё встало на свои места.

— Ну добро, разобрались! — подытожил Котик и явно уже хотел откланяться, но тут я не растерялась и взяла его в оборот:

— А у тебя случайно… Ну то есть у вас с Ольгой… Нет немного молотого перца или каких-нибудь приправ? А то я недавно заехала, не успела купить. Мне бы щепотку всего, а я потом верну!

— Тю, да у нас этого всякого добра полная кухня, пошли! — и Котик решительно зашагал к лестнице.

Я выскочила за ним, но вовремя вспомнила, что дверь захлопывается, а искать ключ было некогда, так что я выставила ботинок и прикрыла дверь, чтобы она не закрылась до конца. И потрусила вслед за красиво покачивающимися ягодицами качка в тесных штанах, надеясь, что за секунды моего отсутствия никто не заметит этой щели и не сопрет мои макароны по-флотски или еще что-нибудь менее ценное.

Котик провел меня в кухню–гостиную и выдал целую деревянную коробку, наполненную всевозможными баночками и пакетиками с приправами. Краем глаза я заметила, что кухня очень чистая и обставлена с большим вкусом, но времени рассматривать интерьер не было. Я выбрала хмели-сунели и черный молотый перец. Поклялась, что отсыплю совсем чуть-чуть и сразу верну, но мой милый сосед уверил, что можно не спешить и не беспокоиться. Я вновь рассыпалась в благодарностях и поспешила домой, так и не узнав имени моего благодетеля.

Дома меня ждали белые розы с беззащитными шипами и записка, которую я сразу перечитала. Потом еще раз. Потом еще. Всего примерно сто сорок восемь раз.

«Если тебе так уж нужны извинения». « Так уж нужны»… Вот в этом весь Саша. Никогда не признает, что не прав, какую бы дичь не сотворил! Но готов, так уж и быть, снизойти и извиниться. Если глупой женщине это так уж нужно.

На другой чаше весов — говядина в соусе терияки. У него это всегда безумно вкусно! Знает, сволочь, где моё слабое место. Конечно, я не собираюсь сдаваться, продаваться и отдаваться за еду, но… Окидывая взором свой жалкий недоделанный обед, я не могла не представить запах и вкус запеченного Сашей мяса. Живот малодушно заурчал.

Ну а на третьей чаще этих весов-мутантов — пять прожитых вместе лет, миллионы хороших моментов, надежды, воспоминания и, как это ни наивно звучит, любовь. «Приходи, надо поговорить» — это ведь ни к чему не обязывает? Просто разговор. Саша даже пересилил себя и совершил два маленьких подвига: извинился и потратился на цветы. Для него это немало! Но этот наглый тон записки — скорее приказ, нежели просьба о мире… Как же поступить?

Так и не приняв никакого решения, я вернулась к приготовлению обеда. Сварила макароны, вывалила на сковородку с фаршем, аккуратно подровняла, чтобы не вываливались через край лилипутской сковороды, поставила на огонь и щедро посыпала солью и добытыми приправами. Обед получился съедобный, а больше я от него и не ждала.

Проверила сообщения и обнаружила, что пришла подработка от одного из издательств, с которыми я периодически сотрудничаю. Задача — перевести с немецкого современный фантастический рассказ для сборника с рабочим названием «Научная фантастика со всех концов». Имелись в виду, видимо, концы света, но редактор решила сохранить двусмысленную недосказанность. Рассказ был не очень большой и оплата не поражала воображение, однако лишние несколько тысяч были совсем не лишними, и я без раздумий согласилась.

Сначала я, конечно, грешным делом прогнала текст через программу–переводчик, но потом уселась поудобнее и стала вдумчиво читать, исправляя на ходу ошибки и неточности бездушной машины. Рассказ меня очень увлек. Он был про космическую станцию на далёкой планете, которую посетили инопланетные сущности. Они выглядели как комочки пыли, и сотрудники станции тщетно пытались вступить с ними в контакт и понять, чего эти комочки вообще хотят.

Однако вскоре выяснилось, что эти сущности питаются человеческими мыслями, и главный герой по имени Фриц стал замечать, что его коллеги постепенно теряют свои мысли, то есть попросту тупеют. Сам он сохранил ум и здравый смысл только потому, что отказался вступать в контакт с инопланетянами, полагая, что это противоречит регламенту и этим должен заниматься соответствующий специалист. Надо ли говорить, что Фриц был единственным немцем на этой станции и единственным поборником пресловутого немецкого «ордунга» — порядка.

Этих сущностей я перевела как кракотунцы, потому что планета называлась Кракотук — как волшебный орех в сказке Гофмана «Щелкунчик». В этом явно был глубокий символизм, особенно если учесть, что Фрица звали как мальчика из этой сказки, а его подругу как сестру Фрица — Мария. Но проникнуть в этот символизм, как и дочитать рассказ до конца, мне не удалось, так как из подъезда послышались крики, и я узнала голос Ирины Петровны. Я поспешила открыть дверь и выглянуть в коридор. По кафельному полу бродила хозяйка доходного дома в домашних тапках и фланелевом халате и громко звала:

— Морфей! Отзовись, паразит!

— Здравствуйте! — сказала я.

— Ой, Анечка, здравствуй. Ты не видела кота? Удрал, поганец, пока я котлеты жарила.

— Я Ася, — поправила я, привычная к постоянным попыткам исковеркать моё имя. — Нет, не видела, а как он удрал?

— Ну я печенку с луком жарила, — повторила она, как будто между печенкой и побегом кота существовала очевидная, понятная всем, кроме меня, связь.

— А дверь он как открыл? — докапывалась я, обнаружив полную неспособность к улавливанию тонких логических нитей.

— Так я когда лук жарю, всегда дверь открываю.

Ирина Петровна посмотрела на меня, как на неразумного младенца, и я понимала, что с каждым следующим вопросом опускаюсь в её глазах всё ниже, но всё же не удержалась от еще одного глупого вопроса:

— Зачем?

— Для проветривания!

Я уже не стала уточнять, почему она не использует с этой целью окна (а если пространственное мышление мне не изменяет, в её квартире было в два раза больше окон, чем у меня, то есть целых два). Из соседней двери высунулась Альбина.

— Альбиночка, Морфейчик убежал! — плаксиво пожаловалась Баба Ира.

Альбина, надо отдать её должное, не стала тратить и секунды на лишние расспросы, и сразу построила план поимки:

— Так, надо поставить дежурного на входную дверь, обыскать все квартиры и опросить Нурмырзу на случай, если кот уже выбежал на улицу.

Она посмотрела на меня, и я поняла, что от участия в спасательной операции мне не отвертеться.

— Я могу подежурить в кофейне, — робко произнесла я, надеясь отделаться малой кровью.

— Точно, Боря! Надо его послать за Нурмырзой. Ты кофе умеешь делать?

— Ну, более-менее.

— Тогда заменишь его за стойкой пока. Пошли!

— Как это? Я не могу работать в кофейне!

— Почему не можешь? Сегодня вообще-то первое мая — день труда. Все должны работать!

— Спасибо, девочки! Я вас век не забуду! — восторженно произнесла хозяйка, и слова о том, что сегодня вообще-то выходной день, хоть он и «труда», застыли непроизнесенными.

Ну что ж. Партия сказала «Надо», комсомол ответил «Есть!». Почему бы не поработать за стойкой кафе в день труда? Это было, впрочем, далеко не последнее удивительное событие того долгого первомайского дня.