Глава 4

Владилен

Полина позвонила в тот вечер, когда я меньше всего хотел слышать женский голос. Особенно её. Особенно после Василисы Дорсунковой.

Я смотрел на экран секунд десять, прежде чем ответить. Имя бывшей жены высветилось так спокойно, будто не с ней было связано самое грязное, болезненное и унизительное крушение моей жизни.

— Да, — сказал я.

— Влад, привет.

Она всегда называла меня так — коротко, мягко, как будто имела на это право даже после всего.

— Что тебе нужно?

— Как ты догадался, что я звоню не пожелать спокойной ночи?

— Ты никогда не желала мне спокойной ночи. Только беспокойную жизнь.

На том конце повисла пауза. Потом Полина коротко усмехнулась.

— Всё такой же.

— Ты тоже.

— Я видела фото дома Корса.

— Поздравляю.

— Ты стал ещё лучше.

— Полина.

— Ладно, ладно, — вздохнула она. — Я по делу. У меня в Москве выставка через две недели. Будет пресса, галерея, спонсоры. Я хотела пригласить тебя.

Я подошёл к окну. Огни города внизу дрожали, как чужая нервная система.

— Нет.

— Даже не подумаешь?

— Нет.

— До сих пор ненавидишь меня?

Хороший вопрос. Когда-то я думал, что ненавижу её так сильно, что это чувство может заменить всё остальное. Потом понял, что ненависть — слишком горячее чувство для человека, который тебя однажды выжег. После неё обычно остаётся не огонь, а пепел.

— Нет, — ответил я честно. — Уже нет.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что мне всё равно.

И это была правда. Когда-то Полина Терентьева была центром моей жизни. Мы вместе учились, вместе работали, вместе открывали бюро, вместе ночевали на объектах, спорили, строили, трахались на столах, рисовали планы будущего. Я был уверен, что наш союз выдержит всё: амбиции, деньги, конкуренцию, переезды, успех, зависть, усталость.

Не выдержал. Точнее, не выдержала она. Когда меня начали узнавать чаще, чем её, когда мои проекты стали самостоятельным брендом, а её — «работами жены Спиридонова», в ней что-то пошло трещинами. Сначала она стала язвительной. Потом холодной. Потом чужой. Потом ушла. Красиво, громко, влюблённо — к художнику, с которым, как она выразилась, её «видят отдельно».

А меня, выходит, видели слишком совместно.

Забавно.

— Влад, — сказала она осторожно. — Ты не обязан меня прощать. Но мы могли бы хотя бы нормально общаться.

— Зачем?

— Потому что когда-то любили друг друга.

— Когда-то я ещё ел доширак в общежитии и считал это ужином. Не всё прошлое нужно воскрешать.

Она снова замолчала. Потом тихо сказала:

— У тебя кто-то появился?

И вот тут перед глазами совершенно некстати всплыло лицо Василисы. С её злым ртом. С этим «давно нецелованный человек». С взглядом, который не просит, не льстит, не боится.

— Нет, — ответил я.

Потому что это было не «появился». Это было «врезалось и не выходит».

— Жаль, — сказала Полина.

— Мне — нет.

— Ты стал ещё жёстче.

— Это не новость.

— Нет, — тихо возразила она. — Раньше в тебе была злость. А теперь пустота.

Я повесил трубку. Потому что иногда бывшие попадают точнее, чем враги.

Именно поэтому я сразу набрал Яну.

— Мне нужен досье на Василису Дорсункову.

На том конце несколько секунд стояла тишина. Потом:

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— Владилен, это уже не интерес. Это клиника.

— Я не спрашивал твой диагноз.

— А зря, я бы поставила “поздно спохватился”.

— Яна.

— Хорошо, — вздохнула она. — Что именно тебе нужно?

— Всё.

— Это очень мужской ответ, кстати. Бессмысленный и властный.

— Семейное положение, работа, репутация, кто её клиенты, с кем дружит, с кем спит...

— Последнее не соберу, у меня другие полномочия.

— Яна.

— Ладно. Утром всё будет.

— Спасибо.

— Не благодари. Я делаю это исключительно потому, что хочу посмотреть, как ты сам себе испортишь жизнь.

Положив трубку, я сел в кресло и закрыл глаза. И задал себе единственный честный вопрос. Зачем? Ответ был простым. Потому что впервые за долгое время мне было не всё равно. А это уже само по себе опаснее любой любви.