Глава 12

Вечером в доме было тихо — не по-доброму, а тяжело.

После заката воздух в избе всегда менялся: запах трав становился гуще, дерево начинало отдавать тепло, из углов тянуло прохладой. За окном уже серело, но Зоря лучину пока не зажигала. Сидела у стола в полумраке, разбирала сушёный зверобой и мелко крошила корень валерианы в миску. Работа была простая, почти слепая, — лишь бы руки были заняты.

Кузьма сидел на полке возле печи, болтал ногами и следил за ней с таким видом, будто давно всё понял и теперь ждал, когда хозяйка наконец перестанет делать лицо, что ей всё равно.

— Ну? — не выдержал он. — Долго ещё будешь сидеть, как мышь в муке?

— Я не мышь, — отозвалась Зоря, не поднимая глаз.

— И не в муке. Это я для образа.

Она переложила коренья в мешочек и затянула тесьму.

Кузьма почесал бороду.

— Злишься.

— Нет.

— Ага. А у меня, значит, шерсть гладкая.

— У тебя её и так как у беса в репьях.

— Это не ответ.

Зоря устало потёрла висок.

— Кузьма, отстань.

Домовой спрыгнул на стол, прошлёпал по нему босыми лапками и заглянул ей в лицо снизу вверх.

— Не отстану. Ты с обеда как натянутая. А когда ты такая, у меня даже ложки не на своих местах стоят. Это уже беда.

— У тебя ложки и в мирный день не на своих местах, если тебе скучно.

— Не переводи.

Она всё-таки посмотрела на него.

Кузьма сразу приосанился.

— Вот. Уже лучше. А то сидишь, как будто тебя не подарок взбесил, а покойник на порог пришёл.

Зоря сжала челюсть.

— Не подарок.

— А что?

— Подачка.

— Ну-у, — протянул домовой, — это если смотреть умом. А если смотреть по-мужски, так это он свою гордость в тряпку завернул и прислал. Мол, возьми, Зоряна, может, я не совсем дурак.

У неё дёрнулся уголок рта, но в улыбку это не сложилось.

— Лучше б не присылал.

— Это да, — согласился Кузьма. — Теперь всё равно не отстанет.

Она замерла.

— Почему?

Домовой развёл руками.

— Потому что такие не умеют просто сесть и проглотить. Им надо или чтоб простили, или чтоб виноватыми остались другие.

— Он не злой, — тихо сказала Зоря, сама не зная, зачем это говорит.

— Ага, — тут же кивнул Кузьма. — Только дурной. А дурной, если ему больно, хуже злого бывает.

В этот момент скрипнула калитка.

Зоря сразу выпрямилась.

Кузьма юркнул с середины стола к краю и шёпотом сообщил:

— Пришёл. И морда у него сейчас будет — как у тучи.

Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился Яр.

Он вошёл без обычной своей неторопливости. Не хлопнул дверью, не бросил резкого слова — и от этого было только хуже. Лицо у него было тёмное, взгляд тяжёлый, плечи напряжены так, будто он всю дорогу обратно шёл, сдерживая что-то руками.

Зоря поставила мешочек на стол.

— Ну?

Яр посмотрел на неё, потом на Кузьму, который тут же сделал вид, будто он вообще мимо проходил, и сказал:

— Вернул.

— Я поняла.

— Он стоял у ворот.

— Тоже не удивил.

Яр подошёл к столу, опёрся ладонью о край.

— Спросил, почему не ты.

— И что ты ответил?

Он помолчал секунду.

— Что ты не хочешь его видеть.

Зоря медленно вдохнула.

— Я просила ничего лишнего не говорить.

— Это не лишнее.

— Для тебя — может быть. Для меня — лишнее.

Он смотрел прямо на неё, не мигая.

— Зоря, он уже не понимает по-хорошему.

— А ты, конечно, понимаешь.

— Я хотя бы не таскаю свои извинения за тобой по деревне.

Кузьма тихо ойкнул и предусмотрительно сполз с полки обратно к печи.

Зоря встала.

— Не смей сейчас говорить со мной так, будто только ты один умеешь видеть, что к чему.

— А ты не делай вид, что это пустяк.

— Я и не делаю!

Голос у неё сорвался выше, чем хотелось.

Они замолчали оба.

В доме стало совсем тихо. Только за печью что-то шуршало, да луч луны медленно полз по полу от окна к лавке.

Яр выдохнул через нос.

— Он не отстанет, — сказал уже тише. — Вот и всё.

Зоря посмотрела на него долго, устало. И вдруг поняла, что злится не только на Мирона и не на Яра даже. На себя. За то, что тянет. За то, что всё ещё думает о чужом стыде, о чужой гордости, о том, как что будет выглядеть, — вместо того чтобы поставить точку самой.

Она медленно села обратно.

— Что ещё он сказал?

Яр не сразу ответил.

— Что не мне извинялся.

— И?

— И что я у тебя за посыльного теперь.

У Зори вырвался короткий, злой смешок.

— А ты?

— А я сказал, что ты не хочешь его видеть.

— Уже говорил.

— Потом — что зря надеется.

Она закрыла глаза на секунду.

— Яр...

— Что?

— Иногда ты бываешь невыносим.

— Иногда?

На этот раз она всё-таки усмехнулась — криво, устало.

— Не начинай.

Он чуть дёрнул плечом. Будто хотел сказать ещё что-то жёсткое, но передумал.

Кузьма осторожно высунулся из-за печи.

— Я, конечно, мелкий и мнения моего никто не спрашивал, — начал он, — но если уж вы оба закончили бодаться, можно я умное скажу?

— Нет, — отрезали они в один голос.

— Всё равно скажу, — обиделся домовой. — Иначе лопну. Надо самой идти.

Яр резко повернул к нему голову.

— Куда?

— К Мирону, — сказал Кузьма так, будто это очевидно. — Не днём. Ночью. Когда ни баб, ни мальчишек, ни чужих ушей. И сказать один раз, чтоб в его голове наконец срослось, что нет ему тут ничего.

Зоря молча смотрела в стол.

Яр нахмурился.

— Нет.

— Ой, всё, — проворчал Кузьма. — Тебя я вообще не спрашивал. Ты у нас как гром: полезный, но шумный.

— Никуда она ночью не пойдёт.

Зоря подняла глаза.

— Пойду.

Он перевёл взгляд на неё так резко, что у неё даже внутри что-то дрогнуло.

— Нет.

— Яр.

— Зоря, нет.

— Я не спрашиваю разрешения.

— А я не даю.

Она медленно встала.

Подошла к нему. Остановилась близко — так, что между ними оставалось меньше ладони воздуха. Он был тёплый после улицы, пах дымом, тёмной шерстью, сырой древесиной. И злостью.

— Ты сейчас забываешься, — сказала она тихо.

— А ты — нет? — так же тихо ответил он. — Ночь. Чужой двор. Мужик, который уже доказал, что может быть дураком хуже пьяного быка. Ты одна туда пойдёшь?

— Именно потому и пойду одна. Без тебя.

— Чтобы он решил, что ты пришла смягчиться?

— Нет. Чтобы он увидел меня, а не твою тень за моим плечом.

Яр стиснул челюсть.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже. Но это надо закончить.

— Я уже закончил.

— Нет, — отрезала Зоря. — Ты только сделал больнее.

Эти слова он будто принял в лицо.

Не отшатнулся. Но что-то в глазах стало жёстче, темнее.

— Думаешь, я не понимаю?

— Думаю, понимаешь. — Она понизила голос. — Но ты бьёшь там, где тебе проще. А мне потом жить с тем, что останется.

Он молчал.

Кузьма, сидя у печи, тихо переступал с ноги на ногу и явно не знал, куда деть себя с таким разговором.

Зоря первой отвела взгляд.

— Я схожу, — сказала уже спокойнее. — Сама. Скажу всё, что надо. Посмотрю укус. И вернусь.

— Ты ещё и лечить его собралась?

— Да.

— После всего?

— После всего.

Он коротко, зло усмехнулся.

— Ты ненормальная.

— Это новость?

— Для меня — нет.

Она потянулась за своим травным мешочком на полке. Яр перехватил её запястье.

Не грубо.

Но крепко.

Зоря замерла.

У него ладонь была большая, тёплая, пальцы сомкнулись на её руке так, что пульс сразу ударил ей в кожу — слишком быстро, слишком живо. Яр тоже это почувствовал. Взгляд у него на миг изменился. Стал не мягче — опаснее. Ни один из них не отступил.

— Не ходи, — сказал он тихо.

И в этих двух словах было столько всего, что у Зори на секунду пересохло во рту. Не приказ. Не упрямство. Почти просьба.

Она медленно подняла на него глаза.

— Если не пойду, он будет думать, что ещё может дотянуться, — сказала она так же тихо. — Письмом. Подарком. Через людей. Через обиду. Мне нужно, чтобы он понял от меня. Не от тебя.

Его пальцы сжались чуть сильнее. Потом так же медленно разжались.

— Тогда я пойду сзади.

— Нет.

— Хоть до ворот.

— Нет, Яр.

Он смотрел на неё так, будто спорил не с ней, а с собой.

— А если что-то случится?

Зоря взяла мешочек, не глядя.

— Тогда ты узнаешь.

— Откуда?

Она чуть улыбнулась — только губами.

— Услышишь.

Кузьма шмыгнул носом.

— Это она может. У неё голос, если захочет, до печёнок достаёт.

Никто ему не ответил.

Зоря прошла к двери, на ходу завязывая платок потуже. У порога остановилась, будто вспомнила что-то важное, и обернулась.

Яр стоял посреди избы, тёмный, неподвижный, слишком большой для этого дома. И слишком свой, чтобы она могла спокойно уйти.

— Не ходи за мной, — сказала она.

— Не обещаю.

— Яр.

Он молчал.

Зоря шагнула к нему ещё раз. Теперь почти вплотную. Подняла руку и коснулась его груди — там, где под рубахой билось сердце. Не толкая. Просто положила ладонь.

Он шумно выдохнул.

— Пожалуйста, — сказала она совсем тихо.

Вот это подействовало сильнее любого приказа.

Яр закрыл глаза на миг. Потом кивнул — один раз, резко.

— Хорошо.

— Спасибо.

Она убрала руку слишком быстро, пока не передумала.

И вышла в ночь.

Во дворе пахло влажной землёй и смородиновым листом. За забором тянулась тёмная, почти пустая улица. Где-то в дальнем конце деревни лениво гавкнула собака. Трава у калитки холодила голые щиколотки. Небо было низким, безлунным, только редкие звёзды дрожали над крышами.

Зоря шла быстро.

Не прячась, но и не давая ночи шанса остановить её лишней мыслью.

Мимо пустого колодца.

Мимо притихшей кузницы.

Мимо изгородей, за которыми спали люди, не знавшие, что она сейчас идёт не лечить, не принимать роды, не снимать жар — а закрывать чужую глупость собственными руками.

Дом Мирона стоял ближе к середине деревни, крепкий, широкий, с резным крыльцом и новыми ставнями — дом людей, у которых всегда есть, что терять. У ворот было темно. Ни огня, ни голосов.

Зоря остановилась у калитки.

Несколько секунд просто стояла, глядя на чёрный силуэт дома.

Потом положила ладонь на дерево ворот и тихо сказала в темноту:

— Мирон. Выходи.

Голос её был негромкий.

Но такой, что не услышать было нельзя.