Глава 10

После полудня дом будто наконец выдохнул.

Ночная злость, страх, тяжёлые голоса у крыльца — всё это ещё держалось в стенах, в воздухе, в памяти, но уже не так остро. Остались следы: сбитая с места лавка, перевёрнутая кадка в сенях, треснувшая глиняная кружка у печи, сор на полу, втоптанный в доски с крыльца. Дом пережил чужое вторжение и теперь нуждался в том, чтобы его снова собрать — руками, водой, тряпкой, привычным движением.

Зоря молча повязала платок, закатала рукава и взялась за дело.

Яр сперва просто смотрел.

Она подняла на него глаза, держа в руке веник.

— Ну что?

— Что?

— Будешь стоять красивый и мрачный или всё-таки поможешь?

Он хмыкнул.

— Красивый?

— Мрачный — точно.

Она сунула ему в руки ведро и тряпку. Он взял, не споря, и это уже само по себе было странным. Ещё пару недель назад, подумала бы Зоря, он скорее вышел бы в лес босиком, чем стал по её слову мыть пол в ведьмином доме.

Теперь же только буркнул:

— Куда?

— Лавку вынеси сначала. Потом воду поменяй. И смотри осторожно, там у печи черепок.

— Я вижу.

— Это я на всякий случай. Ты иногда смотришь, а всё равно ломаешь.

Он обернулся через плечо.

— Я?

— Ты.

— И что я у тебя сломал?

Зоря на мгновение задержала на нём взгляд, потом, чуть прищурившись, сказала:

— Спокойную жизнь.

У него дрогнуло лицо. Не улыбка даже — тень её, слишком быстрая, чтобы Зоря успела ею насладиться.

— Не льсти себе, — сказал он.

— Поздно. Уже начала.

Они убирали вдвоём, и в этом было что-то странно мирное.

Яр вынес лавку на двор, вымыл пол у двери, поправил перекосившийся косяк, собрал в ладонь осколки кружки и долго крутил один из них в пальцах, пока Зоря не подошла и не забрала.

— Выброси, — сказал он.

— Нет.

— Зачем тебе битая кружка?

— На счастье, — ответила она сухо.

— После вчерашнего у нас, выходит, его целый дом.

Она фыркнула и наклонилась, чтобы собрать сор под столом. Яр в этот же миг шагнул туда же, и они столкнулись плечами.

Не сильно.

Но тесно.

Зоря замерла на полудвижении. Его рука оказалась рядом с её талией, почти касаясь, а от него пахло водой, тёплым деревом, немного потом и чем-то своим, живым, от чего у неё неожиданно сбилось дыхание. Совсем чуть-чуть. Так, что она сама бы, может, и не заметила — но Яр заметил.

Он не отодвинулся сразу.

И она тоже.

Между ними повисла короткая, тяжёлая пауза, в которой было слишком много того, о чём вслух не говорят. Потом Зоря всё же выпрямилась, убирая со лба выбившуюся прядь.

— Я первая, — сказала она негромко.

— Вижу.

— И не толкайся.

— Это ты под руку полезла.

Она посмотрела на него снизу вверх.

— Удивительно, как ты до сих пор в лесу со всеми деревьями не переругался.

— Я с деревьями как раз лажу.

— А с людьми?

Яр выпрямился, отступил на полшага.

— Уже хуже.

Зоря кивнула так, будто иного ответа не ждала.

— Ну, со мной же как-то справляешься.

Он взял ведро и пошёл к двери.

— Это спорный вопрос.

К тому времени, как в доме стало чисто, на дворе уже совсем разгулялось лето.

Солнечные полосы лежали на вымытом полу, воздух в избе потеплел, запахло мокрым деревом и свежестью. Кузьма, до того сидевший тихо и не лезший под ноги, выбрался из-за печи, осмотрелся и важно кивнул.

— Ну вот. Опять можно жить, как приличным людям.

— Это ты сейчас про кого? — спросил Яр, выливая последнюю мутную воду у забора.

— Про хозяйку, — немедленно ответил домовой. — Ты пока на испытательном сроке.

Зоря, вытирая руки о передник, только головой покачала.

— Не дразни его.

— Я? — оскорбился Кузьма. — Я его облагораживаю.

Яр поставил пустое ведро у колодца и обернулся. Солнце светило ему в лицо, от этого глаза казались светлее — медовые, почти янтарные. Волосы после умывания высохли не до конца и теперь чуть вились у висков.

Зоря слишком долго на него смотрела.

Поймала себя на этом, отвернулась и сказала, как можно ровнее:

— Я в огород пойду. Смородина поспела.

— И что? — спросил он.

— И ничего. Хочешь — иди со мной. Хочешь — сиди и дальше пугай домового видом.

— Я не пугаюсь! — обиженно пискнул Кузьма. — Я раздражаюсь!

— Это у тебя врождённое, — сказала Зоря и сошла с крыльца.

Яр пошёл за ней.

Огород у дома был небольшой, но ухоженный — грядки с луком, укропом и маком, кусты смородины, крыжовника, ряд малины вдоль плетня. Земля ещё хранила дневное тепло. Над цветами лениво гудели пчёлы. В тени куста воздух был гуще и пах сладко — ягодой, листьями, солнцем.

Зоря наклонилась к кусту чёрной смородины, раздвинула ветки и начала собирать ягоды в маленькую глиняную миску. Движения у неё были неторопливые, уверенные; тонкие пальцы легко скользили между листьями, не ломая веток. Яр стоял рядом, прислонившись плечом к столбу сушил, и смотрел.

— Помочь? — спросил он наконец.

— Помоги.

Он подошёл.

Они собирали молча. Иногда пальцы их почти встречались на одной ветке, и каждый раз Зоря чувствовала это раньше, чем видела. Будто тепло от его рук доходило до неё само по себе. Один раз он всё-таки коснулся её запястья — нечаянно, самым краем пальцев, — и она вздрогнула.

Яр замер.

— Холодные руки? — спросил он тихо.

— Нет.

— Тогда что?

Зоря сорвала ещё ягоду, не глядя на него.

— Ничего.

Он не поверил. Она знала.

Через несколько минут миска была почти полной. Зоря выпрямилась, сорвала с листа каплю росы, стряхнула на землю и вынула из миски самую крупную ягодину.

— На.

Яр посмотрел на её ладонь.

— Я не ребёнок.

— Я и не сюсюкаю. Просто попробуй.

Он взял ягоду, но не сразу. Кончики его пальцев скользнули по её коже — медленно, нечаянно-долго. У Зори в груди что-то дрогнуло. Яр, кажется, тоже это почувствовал, потому что взгляд его на мгновение потемнел.

Он положил ягоду в рот, раздавил языком.

— Кислая, — сказал.

— Врёшь.

— Немного.

— Так и знала.

Она улыбнулась — едва заметно, по-настоящему. Потом села на низкую лавочку у грядок, поставила миску рядом и сорвала ещё одну ягоду уже себе. Яр остался стоять, потом, после короткой паузы, сел рядом.

Слишком близко для случайности.

Локтем она чувствовала тепло его руки. Плечом — его присутствие. Слишком большое, слишком живое, чтобы не замечать.

Некоторое время они просто ели смородину.

Потом Зоря сказала:

— Расскажи.

Он не повернул головы.

— О чём?

— О себе.

— Зачем?

— Потому что я о тебе почти ничего не знаю. Потому что ты живёшь в моём доме. Потому что я хочу понимать, кого привела с рынка.

— А если не захочу?

Она взяла ягоду, задумчиво покрутила её в пальцах.

— Тогда не скажешь.

— И всё?

— И всё.

Он покосился на неё.

— Не будешь тянуть из меня слова клещами?

— Нет.

— Колдовством?

— Это было бы слишком просто.

На этот раз он всё-таки усмехнулся — совсем чуть-чуть.

Зоря повернулась к нему вполоборота, поджав под себя ногу.

— Как ты там оказался, Яр?

Он долго молчал.

Так долго, что Зоря уже решила не дожимать. Но потом он тихо сказал:

— Не сразу.

— Что — не сразу?

— Не сразу на рынке. До этого долго было другое.

Она ждала.

Он смотрел перед собой — на огород, на плетень, на полоску леса дальше, но видел, похоже, совсем не это.

— Я был не здешний, — начал он глухо. — Севернее. Лесные земли. Охота, заимки, зимовья. Люди там живут жёстче. И умирают проще.

Зоря молчала, только пальцы сжались на краю миски.

— У меня был род, — продолжил он. — Не большой, но свой. Дом был. Брат младший. Отец. Потом пришли люди, которым всё это оказалось нужнее. Сначала хотели лес. Потом — мех. Потом нас самих. Когда не вышло договориться, сделали как умеют.

— Сожгли? — тихо спросила Зоря.

— Почти.

Он сказал это так спокойно, что у неё внутри похолодело.

— Я ушёл не один. Нас было трое. Потом двое. Потом я один. Дальше — дорога, чужие руки, ямы, верёвки. Где-то меня продали, где-то перепродали. Где-то я сбежал, но недалеко. А потом оказался у того торговца.

Зоря не сразу поняла, что всё это время смотрит не на его лицо, а на его руки. На белые старые рубцы у костяшек, на широкую ладонь, на ту силу, которая, наверное, не раз держала и нож, и зверя, и жизнь свою на последней грани.

— Тебя ловили? — спросила она.

— Часто.

— И всё равно бежал?

Теперь он всё-таки повернулся к ней.

— А ты бы нет?

Вопрос прозвучал низко, почти шёпотом.

Зоря подняла на него глаза.

— Бежала бы.

Он кивнул.

И в этом коротком кивке было странное признание — будто он заранее знал, что именно так она и ответит.

— Почему не рассказывал? — спросила она.

— А зачем?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю.

Она осторожно взяла из миски ещё ягоду и протянула ему.

В этот раз он не взял сразу. Посмотрел сперва на её пальцы, потом на лицо. Медленно наклонился и взял ягоду губами прямо с её ладони.

У Зори сбилось дыхание уже не чуть-чуть.

Совсем.

Яр выпрямился, не отводя взгляда. На её коже ещё осталось лёгкое, тёплое касание его рта — почти невесомое, но от него будто до самого локтя прошла тонкая дрожь.

— Так слаще, — сказал он тихо.

Зоря сглотнула.

— Ты нарочно.

— Может быть.

Она отвернулась, будто проверяя куст, хотя смородина перед глазами вдруг стала расплываться не от солнца.

Чтобы вернуть себе голос, спросила:

— А ты спросил бы?

— Что?

— Ну... если бы хотел знать обо мне.

Он смотрел на неё так, что ей и без слов стало ясно: хочет.

— Потому что ты тоже всё время стоишь спиной к тому, что болит, — сказал он.

Зоря усмехнулась, но вышло неубедительно.

— Хорошее наблюдение.

— Я стараюсь.

— Заметно.

Он чуть подался к ней.

— Так что? Расскажешь?

Она опустила глаза на миску.

Ягоды там были тёмные, блестящие, почти чёрные. Пальцы её испачкались соком. Некстати подумалось, что если Яр сейчас возьмёт её руку, этот сок будет похож на кровь.

— Нечего там особенно рассказывать, — сказала она.

— Врёшь.

— Яр...

— Не хочешь — не говори. Но не ври.

Она помолчала.

Потом всё же произнесла нехотя, будто вытаскивала занозу:

— Бабка у меня была травница. Из тех, к кому шли ещё до моей матери. Жёсткая была. Всё знала. Всех видела насквозь. Мать её не любила, но дар всё равно от неё взяла. А потом и я.

Он слушал молча.

— Мать умерла три зимы назад, — продолжила Зоря тише. — До того мы здесь вдвоём жили. Потом одна я осталась. Люди ходят, просят, благодарят, боятся, плюют через плечо, шепчутся. Всё как везде. Ничего особенного.

— Для тебя, может, и не особенного, — сказал он. — А для девчонки, которая осталась одна в доме с чужим страхом под окнами, — очень даже.

Она резко вскинула глаза.

— Я не девчонка.

— Я вижу.

— Тогда не говори так.

Он чуть склонил голову.

— Как?

— Будто тебе меня жаль.

— А если жаль?

У неё перехватило горло.

От его голоса. От того, как просто он это сказал. Без жалости в привычном смысле, без унижения — как говорят о том, что дорого и потому больно видеть надломленным.

Зоря отвела взгляд.

— Не надо, — тихо сказала она.

— Чего?

— Смотреть на меня так.

— А как я смотрю?

Она чуть усмехнулась, но в этом не было веселья.

— Будто сейчас полезешь мне под кожу и всё поймёшь.

— Может, уже полез.

Он сказал это почти шёпотом.

Ветер слабо качнул листья смородины. Где-то за плетнём крикнула птица. Мир вокруг остался тем же, а между ними что-то незримо сдвинулось — ближе, глубже, опаснее.

Зоря медленно поднялась.

— Хватит с тебя сегодня откровений.

— Сбегаешь?

— От тебя? — Она взяла миску с ягодами и посмотрела на него сверху вниз. — Ещё не решила, стоит ли.

Он тоже встал.

Теперь они оказались совсем близко. Слишком близко. Между ними была только миска со смородиной и густой летний воздух, пропахший листьями, соком и нагретой землёй.

— А если стоит? — спросил Яр негромко.

Зоря смотрела на него, чувствуя, как сердце бьётся где-то слишком высоко, почти в горле.

— Тогда поздно, — ответила она.

Он не двигался.

— Почему?

Она опустила взгляд на его рот — всего на мгновение, но этого оказалось слишком много.

— Потому что ты уже у меня дома, — сказала она едва слышно.

И, пока сама не передумала, развернулась и пошла к крыльцу.

Только у самой двери Зоря поняла, что улыбается.

А ещё — что пальцы у неё всё ещё помнят, как его губы коснулись ладони.