Глава 12

Авина

ТОГДА

Мой папа однажды сказал мне, что некоторые вещи в жизни происходят в замедленной съемке. Например, тот короткий момент, когда вы впервые встречаетесь глазами со своей второй половинкой. Или та доля секунды, когда ты слишком рано переходишь улицу и кто-то задерживает тебя.

Он все время говорил о том, как это редко бывает.

Он говорил, что надеется, что однажды я сама смогу испытать легендарный «slow-mo». То же самое он испытал, когда выиграл свою первую автомобильную гонку, а еще лучше, когда увидел, как мама идет к алтарю в день их свадьбы.

Папины «замедленные движения» были потрясающими.

Мои, с другой стороны...

Добавьте сюда высокий стакан виноградного сока, любимое белое платье моей сестры, телевизионное шоу, транслируемое на всю страну, и вот оно.

Невидимый кошмар семилетней девочки.

Я до сих пор слышу мамин крик, когда я споткнулась о собственные ноги и стакан выскользнул из моих рук. Визуализировать пятно, когда фиолетовая жидкость проступила сквозь платье Эшли. Почувствуйте жжение боли, когда я порезала палец, пытаясь поднять бокал – как будто мой детский мозг думал, что, убирая за собой, я испорчу платье за тысячу долларов.

Да, все это происходило в замедленной съемке, но обида в глазах моей мамы, разочарование, стыд за то, что ее дочь – неуклюжая девочка мирового класса, остались навсегда. Ненависть в ее голосе, когда она намекнула, что я сделала это нарочно.

– Я не хотела, клянусь, – пролепетала я через тридцать минут после того, как дражайшая мамочка обрушила на меня адский дождь, и в слезах выбежала из дома.

Я был босиком, но ничего не чувствовал, пока мои маленькие ножки ступали к красному клену за сараем на заднем дворе. Ни мокрой травы под пальцами. Ни открытого пореза. Ни крови, стекающей по руке.

Ничего.

Мне нравилось ходить туда - поправка: Мне нравилось прятаться там, когда мама выводила меня из себя за то, что я не была идеальной. Старое дерево было моим убежищем. Это было место, где можно было спокойно поплакать, убежище, где мама никогда меня не находила.

И никто никогда не найдет.

Или я так думала.

– Любовь? – Голос отца сначала звучал далеко, пока я не услышала треск веток справа от себя и не поняла, что мое убежище не так безошибочно, как я думала. Я старалась заглушить свое неровное дыхание, чтобы он не нашел меня, опухшие глаза горели от непролитых эмоций.

– Любовь? Chérie, où es-tu (Дорогая, где ты)? – снова позвал он, на этот раз на своем родном языке. Я любила, когда папа говорил по-французски. Я никогда не понимала, почему мама настаивала, чтобы он сводил разговор на людях к минимуму. Оглядываясь назад, я понимаю, что она, вероятно, боялась, что это выделит его из толпы. И все знают, что Силвер-Спрингс, Северная Каролина – это осуждающий город, в котором живут люди, сделанные по шаблону.

Я не ответила ему, уткнувшись головой в ложбинку между ног, чтобы заглушить свой срыв. Ветки и листья шуршали рядом со мной. И хотя я не видела, как он сел рядом со мной, я знала, что он был там.

Я чувствовала его.

Ощущала его теплое, любящее присутствие.

Одно прикосновение, и теснота в моей груди взорвалась. Все, что он сделал, это положил утешающую руку мне на спину, но это широко открыло водные ворота и заставило меня жалобно всхлипывать.

– Мне так жаль, папа. Я не хотела пачкать ее платье. Ты должен мне поверить, – с трудом произнесла я сквозь сопли и осмелилась посмотреть в его сторону. Он улыбался.

Улыбался.

Это была настоящая улыбка, но в ней сквозила отстраненная грусть. Я и раньше видел, как мой отец фальшиво улыбается, например, когда ему приходилось объяснять невеждам, почему он хочет провести остаток жизни, гоняя на быстрых машинах по кругу. Только его настоящие улыбки могли вызвать морщинки возле его зеленых глаз.

Для меня это не имело смысла.

Чему тут было улыбаться?

– Я верю, что ты говоришь правду, – вот и все, что он сказал, и от облегчения у меня заныли поджилки.

Пока он не добавил: – Насчет сожаления, то есть.

– Что? – спросила я.

– Мы оба знаем, что это был не несчастный случай, любимая. – Его улыбка ничуть не ослабла. Он не злился и не указывал пальцем. Он констатировал факты. Говорил все как есть. Моя печаль переросла в гнев, ярость распространилась внутри меня, как опухоль.

– Ты думаешь, я сделал это нарочно? – Я выплюнул. Как он мог думать обо мне так низко? Как он мог подумать, что я настолько злая, что хочу испортить важный вечер моей сестры?

Папа обычно был на моей стороне.

Он был единственным, кто был на моей стороне.

– Хорошо, давай сформулируем это так, – перефразировал он. – Как ты думаешь, возможно ли... возможно ли, что ты споткнулась, не имея на то намерения, но ты также не пыталась сдержать себя так сильно, как могла бы? – Он поднял на меня бровь, и я моргнула в замешательстве, но какая-то часть меня, похороненная, не предполагающая, что я его понимаю, прочла его совершенно ясно.

– Нет. – пробормотал я, вырывая траву, которая все еще была мокрой от дождя, оставляя лысые пятна у моих ног.

– Ты хочешь сказать, что нет даже мизерного шанса, что я могу быть прав? Даже такого маленького? – Он сжал два пальца вместе, чтобы проиллюстрировать свой вопрос, и я полуулыбнулась.

Но никакая улыбка не могла смягчить мое чувство вины.

Потому что он был прав.

Не поймите меня неправильно, я не планировала пролить на нее свой напиток, и не планировала операцию «испортить платье», но когда моя нога зацепилась за ковер и представилась возможность...

Я в доли секунды принял решение воспользоваться ею.

Возможно, подсознательно я хотела, чтобы ее платье было испорчено.

Хотел, чтобы она чувствовала то же, что и я каждый день.

Испорченной.

Потертой.

Нуждающейся в ремонте.

Я могла бы отрицать это, но я никогда не лгала своему папе раньше, и я точно не собиралась начинать сейчас.

– Может быть, только этот маленький. – Я имитировала его жест щипка, и он кивнул на мое признание, его большой палец нежно смахнул слезы с моей щеки.

– Авина, любимая. – Он вздохнул. – Ты ведь знаешь, что мама любит тебя, правда?

Он сказал это так.

Как будто он пытался убедить меня в том, что Санта существует, хотя в свои семь лет я знала, что это не так. Какой-то парень по имени Чад был более чем счастлив разбить мой пузырь на перемене.

Он был прав, в печальном, разочаровывающем смысле. Мама действительно любила меня... но так, как любила бы поддельную картину Пикассо, которую она купила на распродаже и повесила на стену.

Сначала она была очень рада этому.

Пока она не смогла позволить себе купить настоящую. Но так и не смогла снять первую картину.

Теперь она просто... висела там.

Собирала пыль.

– Ты собираешься ей сказать? – Я перешел к делу. – Что это был не несчастный случай?

Папа втянул воздух. – Я должен. Это не тот человек, которым я хочу, чтобы ты была, Авина. Ты никогда не будешь счастлива, никогда не обретешь покой, храня в сердце столько обиды. – Он постучал пальцем по левой стороне моей груди, где однажды появится полость, заполненная черной слизью, если я не буду осторожна. – Но нет, я не скажу ей.

Я потрясенно смотрела на него.

– Почему?

– Потому что единственное, в чем ты виновата, это в том, что пытаешься напомнить своей матери, что у нее две дочери. И я никогда не смогу винить тебя за это, Любимая.

Я не стала просить его рассказать подробнее, но этот простой комментарий возродил проблеск надежды, которому я почти дала умереть.

Он был на моей стороне.

И все же.

– Но ты должен извиниться перед своей сестрой. Ты можешь сделать это для меня? – Он приподнял бровь.

– Да, папа, все, что угодно. – Я остановилась. – Но как насчет мамы?

– Я с ней разберусь.

На этой ноте я бросилась в объятия моего папы, прижавшись к нему так крепко, что наверняка перекрыла ему дыхательные пути. Он не дрогнул, обнял меня за плечи и прижал к своей груди так, как будто от этого зависела его жизнь.

Затем он позволил мне плакать, что показалось мне вечностью.

Он все время гладил меня по спине, играл с моими волосами, пока мои щеки не высохли, и я снова была готова функционировать как человек. Мы с папой договорились покинуть безопасное место на дереве через пять минут.

Именно тогда я издала такой пронзительный крик, что вызвала приступ лая у соседского добермана.

– Что случилось, детка? – сразу же спросил папа.

– Фу! – закричала я, показывая на червяка, ползущего по вишневому дереву. – Убей его, папа!

Меньше всего я ожидала, что папин глубокий смех прорежет воздух. Что смешного? подумал я. И почему папа склонился на одно колено? Я чуть не задохнулся от ужаса, когда он смахнул со ствола дерева зеленого червяка в свои обхваченные руки.

– Ты знаешь, что это такое? – Папа протянул руки в мою сторону, и я отшатнулась, отступая назад. – Все в порядке, дорогая, я обещаю. Подойди, посмотри.

Вдохнув дрожащий воздух, я согласилась, с предельным вниманием разглядывая мохнатое насекомое на ладони отца.

Я видел таких раньше.

– Это гусеница, – вспомнил я.

– Это точно, но я не собираюсь ее обижать.

– Почему бы и нет? Она такая... странная. И посмотри, как медленно она движется. – Я ломала голову в поисках объяснения, чем эта зеленая штука отличается от гигантских пауков и комаров, которых папа без раздумий раздавливал, когда мы ходили в походы.

– А как насчет бабочки, которую мы видели на прошлой неделе? – спросил папа. – Она была странной?

Я представила себе великолепную бело-желтую бабочку, которую я видела, когда играла с папой в парке. У нее была такая теплая, золотистая аура. Возможно, это было просто солнце, отражающееся в его крыльях, но я все равно всю дорогу домой мечтала увидеть ее снова.

– Нет. – Я улыбнулась, вспоминая. – Она была прекрасна. Как сияющая звезда.

– Ты ошибаешься, – шокировал меня папа. – Вот этот маленький малыш... – Он подбородком указал на полосатое насекомое. – Он настоящая звезда. Это у него все заслуги. Он тот, кто прилагает все усилия. И да, он медленный. Да, ему может потребоваться время, чтобы добраться туда, где он должен быть, но он все равно продолжает идти. Чтобы однажды... он тоже смог стать бабочкой.

Очарованная, я опустилась на колени в сырую траву рядом с ним, впитывая каждую каплю знаний моего отца.

– Понимаешь, без этой странной фазы. Без работы, борьбы, не было бы победы. Без уродства не было бы красоты.

– Значит... единственный способ попасть туда... – Я указал на голубое небо, где бабочки всего мира расправляли свои крылья, затем на пушистую гусеницу, корчащуюся в руках моего папы. – Это начать отсюда?

– Именно так. – Папа удовлетворенно кивнул, прежде чем вручить мне неожиданный подарок - саму гусеницу. Сначала он разжал мой сжатый кулак, а затем переложил хрупкого малыша со своей ладони на мою.

Глядя на него тогда, он больше не казался странным.

Или противным.

Он был бойцом.

Здесь, чтобы напомнить нам, что бороться и падать — это нормально.

Потому что если бы вы этого не делали... то как бы вы вообще летали?

– Итак, скажи мне, любимая, – спросил папа, когда я уставилась на своего нового друга глазами-бусинками. – Кем ты хочешь быть в жизни? Бабочкой? – Он сделал паузу. – Или гусеницей?

СЕЙЧАС

Три вещи, которые я поняла за два года работы в школе Истона:

Первое: если вы библиотекарь, люди будут автоматически считать вас книжным ботаником. С этим ничего нельзя поделать. В их глазах вы дышите, живете и питаетесь книгами.

Второе: эта работа не требует такого количества «шиканий», как думает общество.

Третье: когда твоя сварливая шестидесятилетняя коллега выглядит так, будто кто-то нассал ей в кофе, тебя ждет долгая ночь.

Я знала, что Люсиль в плохом настроении с того момента, как переступила порог библиотеки двадцать минут назад. У нее такие безумные глаза. Такие она делает, когда кто-то ее злит.

Я ставлю на спортсменов.

Ничто так не выводит старую добрую Люс из себя, как «сопляки» из Истона. Я не знаю точно, что они сделали, чтобы заслужить такой гнев, но я точно знаю, что каждый раз, когда она сталкивается с одним из них, я превращаюсь в ее эмоциональную грушу для битья на всю оставшуюся неделю.

Обычно я могу это вынести, но сейчас я не в настроении слушать ее монолог о «детях в наши дни».

Особенно после сообщения, которое я только что получил.

Мой телефон пискнул сообщением от Зака, как раз когда я выходила с шестого урока.

Зак: Страница 31.

Сначала я растерялась.

Потом я вспомнила наш субботний разговор. Он говорит мне, где найти его первую исповедь.

Это должно быть оно.

– Ты бы видела этих бездельников здесь раньше. Кучка нарушителей спокойствия. – Люсиль говорит себе под нос. – По мне, так их вообще нельзя пускать в библиотеку. Не похоже, что кто-то из них хоть раз в жизни добровольно читал книгу. Они должны просто придерживаться своей дурацкой игры.

Я киваю в такт ее рассказу, беру случайную книгу из стопки возвращенных, чтобы проверить нашу алфавитную систему и положить ее на место.

Шестой проход, гласит экран.

Люблю совпадения.

Это идеально. Я просто положу этот роман на место и тайком загляну в книгу стихов, когда она не будет смотреть. Уверенная в своем плане, я прохожу к шестому проходу и зажимаю книгу на правой полке, пока Люсиль продолжает свое тявканье.

– Но это еще даже не половина. – Люсиль горько смеется, ее насупленные брови добавляют морщин на ее насупленном лбу. – Этот ребенок Эмери постоянно приходит за книгой стихов Эмили Дикинсон во время обеда. Книгу стихов! Ты можешь в это поверить? Спорим, он думает, что он уморительный. Позор, говорю я тебе, эти дети – позор.

Каждый волосок на моем теле встает дыбом.

Я повторяю слова Люсиль в своей голове, осознание того, что она только что сказала, погружается в меня, как тридцатитысячефунтовый якорь.

Неужели она только что...

Нет.

Я была права?

Подумай об этом, Ви. Зак написал мне, как он ненавидит вечеринку Тео, а Ксавье прятался в своем грузовике, тоже ненавидя вечеринку. Черт возьми, он также был под арестом в течение двух недель, что объясняет, как он мне ответил.

А еще его второе имя. И все то, что он сказал о том, что его лучший друг трахает его бывшую... Как раз тогда, когда Диа узнала об измене Финна. Подождите, Финн трахнул Бри? Нет, это была не Бри. Диа сказала, что это была какая-то случайная девушка. Вернемся к делу, Ви.

– П-правда? – Я не могу скрыть дрожь в своем голосе.

– Да, точно. Я должна просмотреть книгу на случай, если он припрятал в ней наркотики или что-то еще, что делают такие сопляки, как он. – Люсиль огибает прилавок, ее намерения столь же ясны, сколь и страшны. Она думает, что он использовал книгу для какой-то сделки с наркотиками.

Она не может открыть эту книгу.

– Я открою. – Я поднимаю руку вверх, как будто это знак «стоп».

– Ты уверена? – Она замедляет шаг.

– Не будь смешной. Я уже здесь, я сделаю это.

– Ну хорошо. – Люсиль кивает, ничего не подозревая, но не отступает к стойке регистрации. Я ступаю по проходу, достаю с нижней полки книгу стихов и перехожу прямо к тридцать первой странице.

Признание находится именно там, где он сказал.

Написано на липкой записке.

Втайне я думаю, что у моей бывшей подружки разговорные навыки как у обоев.

Я сдерживаю неловкую ухмылку, прекрасно понимая, что Люсиль следит за мной как ястреб, и наклоняю свое тело вправо, чтобы она не видела, как я вынимаю липкую записку из книги и засовываю ее в карман.

– Ну что? – нетерпеливо спрашивает Люсиль.

– Ничего. Похоже, он искренне любит поэзию, – вру я сквозь зубы и иду обратно к стойке регистрации, чтобы продолжить разбирать стопку возвращенных книг, как будто ничего не произошло.

Как будто теперь все не изменилось. Как будто я не нарушила наш пакт об анонимности.

Я ненавижу это.

Я ненавижу это больше, чем можно выразить словами.

Но от правды уже не убежишь.

Зак – это Ксавьер Эмери.