Глава 18

Авина

Всю свою жизнь я считала, что достойна звания «старшей сестры». Я верила, что, будучи чьей-то старшей сестрой, я становлюсь более значительным человеком в целом.

Я была мудрой, опытной, ответственной за защиту младшей сестры от бед.

Потом я увидела, как Эшли целуется с баскетболистом без рубашки в ванной Финна, и вдруг... я больше не чувствовала себя такой значительной. Я чувствовала себя чертовски маленькой, на самом деле.

Она оказалась в той ванне, в обнимку с баскетболистом Истона, стонала ему в ухо, пока его рот терзал ее шею, потому что ей было больно.

Потому что я предала ее.

Я не в том положении, чтобы винить ее за то, что она пытается забыться.

Всем нам иногда нужен побег.

Я просто хочу, чтобы она не нашла его во рту Теодора Кокса.

– Тео? Правда? – Я поморщилась после пяти минут езды в полной тишине. Эш не произнесла ни слова с тех пор, как я практически силой вытащил ее из ванны и усадил на пассажирское сиденье. Возможно, ей все равно, если мама вызовет полицию на вечеринку Диа, но мне не все равно.

Заливаясь детским смехом, она говорит: – Так вот как его зовут?

– Что бы ты сделала, если бы я не пришла, а? Переспала бы с ним? – Я преследую ее, образы Тео, просовывающего свой язык в ее горло, слишком свежи, чтобы их стереть.

Я очень надеюсь, что это было на один раз. Тео не был бы готов к серьезным отношениям, а Эшли не нужен еще один сердцеед, который будет сеять хаос в ее жизни.

Она пожимает плечами. – Возможно.

– Эш, ты лучше, чем это, бодишоты, целоваться с каким-то качком в ванне. Я знаю, что тебе больно, но это не поможет.

Я могла бы отшлепать себя за то, что читаю ей нотации. Я понимаю, что сейчас говорю как мама, но я не знаю, что сказать. Как разговаривать с сестрой, зная, что ты потеряла девственность с ее бывшим парнем?

Как вообще смотреть ей в глаза?

Несколько минут мы молчим. Я завязываю волосы в хвост, когда мы едем на красный свет. Я не могу терпеть, когда волосы попадают мне в глаза, когда я за рулем.

Как только загорается зеленый, Эшли возмущенно восклицает: – Ты что, издеваешься?

Застигнутая врасплох, я чуть не съехала с дороги.

– Что? – кричу я, подражая ее тону.

– Ты собираешься читать мне лекцию о том, как целоваться с каким-то парнем, когда сама занималась тем же самым?

Мои щеки пылают от смущения.

Если кто-нибудь найдет мою челюсть, я бы хотела получить ее обратно, спасибо.

Я тяжело сглатываю. – О чем ты говоришь?

– Ты думаешь, я слепая? У тебя засос размером с мой гребаный кулак, Ви.

– Правда? – пробурчала я, поднимая руку к шее.

Черт возьми, Ксавьер.

– Ты невероятна! – Эш пыхтит, подпирая своими грязными каблуками мою приборную панель, просто чтобы позлить меня. Она знает, что я ненавижу, когда она так делает. Покраснев, я быстро убираю волосы назад.

– Ты уходишь от вопроса, – говорю я, прекрасно понимая, что потеряла всякое доверие. – Я знаю тебя, Эш. Это не ты.

Хриплый, ненавистный смех вибрирует в глубине ее горла.

– О, ты меня знаешь, да? Что ж, у меня для тебя новости, сестренка. Мы никогда никого по-настоящему не знаем. Это миф. Возьмем, к примеру, меня. Каждый раз, когда я думаю, что знаю кого-то, они оказываются обманщиками, жестокими кусками дерьма или предателями, крадущими парней.

Я вздрагиваю от последней фразы.

– Подожди. – Я напряглась. – Жестоким? Что ты имеешь в виду? – Я вцепилась в руль так сильно, что у меня заболели суставы. Если Логан хоть пальцем ее тронет, я сломаю ему шею, как ветку.

Она притворяется глухой.

– Эш, Логан тебя трогал? – настоятельно прошу я.

В ответ она прислоняет голову к подголовнику и смотрит в окно.

Я собираюсь приставать к ней еще, когда она решает, что ей есть что сказать. – Ты такая лицемерка, Ви. Говоришь мне не спать с каким-то случайным парнем, а сама буквально прыгнула в постель к моему бывшему!

Чувство вины забивает мне горло. – Я хотела поговорить с тобой об этом.

– Хорошо, тогда поговори. Как член Логана? Хорошо? Что он чувствовал? Ты кончила? Он заставил тебя почувствовать себя особенной?

Ее жестокие вопросы стали для меня переломным моментом.

Я так резко торможу, что Эшли вскрикивает от шока. Я съезжаю на обочину, изо всех сил борясь со слезами. Я много лет прикусывала язык от того, как они с мамой обращаются со мной, но я не могу больше терпеть это ни секунды.

– Это то, что ты думаешь? Что мне было хорошо? – кричу я. – Что меня не вырвало в ванной, как только все закончилось? Что я не ненавидела каждую секунду этого? – Соленые слезы смачивают мой рот. – Я переспала с ним, потому что я была грустная, Эш. И несчастна. И одинокой. Вы с мамой уехали на несколько дней в отпуск без меня. Потом появился Логан с коробкой вещей, которые ты оставила у него дома, и он был милым. Он заметил мои страдания и притворился, что ему не все равно. Он выслушал меня, и впервые после смерти отца я почувствовала, что имею значение. Поэтому, когда он поцеловал меня, я позволила ему. И нет, это было нехорошо. Он был невнимателен и жесток во время... – Я не могу закончить предложение. – И нет, я не чувствовала себя особенной. Я чувствовала себя как мусор, Эшли. Но ты ведь не знаешь, каково это, правда? Конечно, нет. Люди слушали тебя с самого рождения, – выплюнула я.

Захлебываясь слезами и слизью, я даю себе мгновение, чтобы унять свой гнев, прежде чем встретиться с ней взглядом. Ее рот открыт, на лице застыл шок.

– Я совершила ошибку, Эш. И я проведу остаток своей жизни, сожалея об этом. – Я фыркнула. – Но не думай ни на секунду, что мне было хорошо.

Тишина погружает машину.

В этот момент в глазах моей сестры начинают появляться слезы.

– Я... я понятия не имела, – кричит Эшли.

Я молчу, вытирая щеки.

– Мы всегда предполагали, что ты не захочешь поехать. Наши поездки всегда были связаны с музыкой, деловыми встречами и... Боже, Ви, как долго ты чувствовала себя так далеко?

Разбиваясь на тысячу кусочков, я шепчу: – С тех пор, как я родилась.

Эш закусила нижнюю губу, проронив слезу.

– И я не пытаюсь оправдаться за то, что я сделала, Эш. Я знаю, что это непростительно, но я просто не могу терпеть, когда ты думаешь, что я сделала это ради забавы или... потому что я пыталась увести твоего парня. Дело было не в нем. Дело в том, что мне нужно было, чтобы кто-то выбрал меня. Хотя бы раз. – Я звучу жалко. Как обделенная вниманием маленькая девочка, которая все еще ждет, что ее папа прилетит и все уладит.

Скажите ей, что она тоже важна.

Но папа не вернется домой в ближайшее время.

Пора мне смириться с этим.

– Господи, я такая эгоцентричная. – Эшли сморщилась.

– Это не так, – не соглашаюсь я.

Она поднимает бровь.

– Ладно, немного да, но ты изо всех сил стараешься не быть такой.

С ее губ срывается небольшой смешок.

– Как ты можешь не быть сосредоточенной на своём положении? Мама ставит тебя в центр внимания с тех пор, как ты начала говорить.

Эшли глубоко вздохнула. – Все равно. Ты моя сестра, и я сделала тебе больно, и мне жаль.

Я сошла с ума или она только что...

Она извиняется передо мной?

После того, что я сделала?

Я плачу вдвое сильнее от ее признания сожаления.

– Это я прошу прощения. Боже, мне так, так жаль, Эш, – бормочу я сквозь рыдания.

– Иди сюда. – Она протягивает руки в мою сторону, и я отстегиваю ремень безопасности, чтобы поддаться ее объятиям. Я сжимаю ее немного сильнее, прежде чем отстраниться, и она вздрагивает, стон боли срывается с ее губ.

– Черт, я сделала тебе больно? – беспокоюсь я, откинувшись на водительское сиденье. Должно быть, я чертовски люблю обниматься.

– Нет, я... это не ты. – Эшли прочищает горло.

Я сразу поняла.

– Я знала это. Он действительно причинил тебе боль.

Она не подтверждает мои подозрения, но то, как она двигается в своем кресле, чтобы облегчить боль, говорит мне все, что мне нужно знать.

– Вот почему вы расстались, не так ли? – догадываюсь я.

Ее глаза прикованы к приборной панели, и она слабо кивает.

– Что случилось? – говорю я сквозь стиснутые зубы, пылая от ярости.

Эшли вздыхает. – Он взял мой телефон и проверил мой DM, когда я была в ванной. Он увидел, что я разговариваю с каким-то парнем о музыке, и вышел из себя. Назвал меня изменяющей шлюхой. Тогда я поняла, что он зашел слишком далеко, и мне пришлось порвать с ним. Я сказала ему, что все кончено, а он... – Она вздрагивает, вспоминая нападение. – Он толкнул меня на книжный шкаф в моей комнате. Я упала на пол. Потом он поднял меня за волосы и сказал, что вы спали вместе. Я не знаю, что бы случилось, если бы Роб не подоспел в следующую минуту.

Я едва могу мыслить здраво, каждый мускул в моем теле напрягается в предвкушении драки.

– У меня все еще немного болит спина, но уже лучше, – пытается она меня успокоить.

– Эш, ты должна сообщить о нем в полицию.

– Роб сказал, что я не должна. – Она теребит пальцы.

– К черту Роба! Твой менеджер ни черта не знает. Логан сделал тебе больно. Ты не можешь спустить ему это с рук.

– Нет, он прав, Ви. Я только начинаю работать в индустрии. Мне сейчас не нужно полицейское расследование. Я просто хочу жить дальше, никогда больше не видеть этого ублюдка и сосредоточиться на своей карьере.

Я не согласна.

Я бы не хотела ничего больше, чем протащить репутацию Логана по грязи и выставить его лживым, жестоким подонком, которым он является, но в конце концов, это зависит от нее.

Эшли на мгновение приостанавливается, как будто обдумывая только что сказанные слова, и смеется. – Если это вообще можно назвать моей карьерой.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Я не знаю... Просто... Мама так сильно давит на меня в последнее время, что я думаю, стала бы я заниматься музыкой, если бы не она. Я люблю петь больше всего на свете, но я также хотела бы жить своей жизнью, понимаешь? Подальше от придурков из академии и невыносимого давления.

Не в силах подобрать слова, чтобы ей стало легче, я вырываю страницу из ее учебника и раскрываю руки для объятий. Эшли с радостью принимает объятия, положив голову мне на плечо, чтобы утешить.

– Боже, в такие моменты мне хочется, чтобы папа был здесь. Он бы никогда не позволил мне встречаться с чертовым Логаном, – признается Эшли. – И он мог бы напоминать маме, чтобы она давала мне дышать время от времени.

Мое сердце учащенно забилось.

Это первый раз, когда Эшли признала нашего отца за много лет. По крайней мере, передо мной.

– Если бы он был жив, он бы переехал Логана на своей гоночной машине и обставил бы это как несчастный случай, –замечаю я, и мы смеемся.

– Мне его так не хватает, – признается она.

– Правда? – Я не могу отогнать любопытство. – Не пойми меня неправильно, просто... ты никогда не говоришь о нем. Ни в годовщину его смерти, ни в день рождения. Я подумала, что ты его не помнишь.

Все еще в моих объятиях, она говорит: – Раньше я... говорила о нем, я имею в виду. Когда мы были детьми, но мама так странно реагировала, когда я упоминала о нем. Она смотрела на меня так, будто я...

– Четвероногий монстр? – закончил я.

Она хихикает. – Что-то вроде этого.

– Мне знакомо это чувство. – Я отстраняюсь от объятий.

– Я все еще хожу к нему, хотя. Я посещаю его могилу каждый месяц, когда мама думает, что я ужинаю с Робом.

– Правда? – Слезы мгновенно возвращаются в мои глаза.

Она кивает.

– Я тоже, – признаюсь я.

– Ты серьезно? – смеется она. – Ты хочешь сказать, что мы оба ходили к нему на это жуткое кладбище в одиночку, хотя могли бы ходить вместе все это время?

Я смеюсь над тем, как нелепо это звучит, когда произносится вслух.

– Похоже на то.

– Господи, Ви. Почему мы никогда так не разговаривали? – Она выдыхает и хватает меня за руку.

– Ты имеешь в виду, не считая того, что ты всегда на фотосессии? Или на раннем уроке? Или целуешься с баскетболистами в ванне? Не знаю, – поддразниваю я, и сестра усмехается.

– Давай пообещаем больше никогда не отдаляться друг от друга, хорошо? – Она протягивает мне мизинец, потому что все знают, что обещание недействительно, если оно не включает в себя клятву мизинцем. Радость обильно вытекает из меня, я киваю и обхватываю ее мизинец.

– Хорошо.

***

– Где вас черти носили? – кричит мама, когда мы вваливаемся в дом двадцать минут спустя. Мы увлеклись разговором о папе и маминой выборочной амнезии. Она сидит у кухонного острова в темноте, ее суровые черты лица затуманены беспокойством и недосыпанием.

Я почти не вижу ее, поскольку единственный источник света в комнате исходит от кухонной вытяжки. Мама спрыгивает с вращающегося стула прежде, чем я успеваю моргнуть, и направляется к нам. Она в своей черной атласной ночной рубашке, ее короткие волосы менее опрятны, чем обычно.

– Снаружи, – говорит Эшли, не задумываясь о своем выживании.

Храбро.

Глупо, но храбро.

– Что, черт возьми, ты ей сказала? – Мама поворачивается ко мне. – Как ты убедила свою сестру солгать и пойти на эту делинквентную вечеринку...

– Она не заставляла меня ничего делать, мама, – перебивает Эшли. – Я пошла сама.

Взгляд мамы на мгновение переходит между Эшли и мной, как будто она ждет, что кто-то из нас скажет «Шутка».

– Но... Эшли, милая, почему ты хочешь...

– Жить? Наслаждаться молодостью? Испытать что-то новое? Ну, не знаю, мама, может, потому что я человек? – Эшли показывает, насколько токсична эта их ситуация «мамаши». Мамины губы раздвигаются на секунду, прежде чем она снова накладывает на себя покер-фейс.

– Эшли, милая, почему ты так себя ведешь? Когда мы так близки к нашей цели.

– Моей цели, мама. Моя, – поправляет Эшли. – Не твоя. Это моя жизнь. Мое будущее. Мои мечты. Иногда, мне кажется, ты забываешь об этом.

– После всего, что я для тебя сделала, бросив работу и работая на тебя, ты хочешь сделать вид, что я тут ни при чем? Ты переходишь все границы, юная леди.

– Я? А ты? Разве ты не перешла черту в ту ночь, когда сожгла папино письмо? – Эшли сбивает меня с ног своим ответом.

Хотела бы я быть такой, как она.

Смелой, достаточно дерзкой, чтобы высказать свое мнение.

Мама замолкает, как только слово «папа» эхом разносится по комнате. Она следит за своим выражением, прогоняя эмоции с лица, пока цветущая любовь в ее сердце не сменится мертвой, бесплодной почвой.

– Я не хочу об этом говорить, – говорит мама, выражение ее лица пустое и безжизненное.

– Очень жаль, – настаивает Эшли. – Потому что мы хотим. Мы с Ви поговорили, и мы не можем продолжать жить так. Когда мы поговорим о папе? Как будто ты просто стерла его, мама.

– Я не стирала. Я отправила тебя на терапию, чтобы мы все могли двигаться дальше.

Я вижу, как волна боли прокатывается по ее глазам, когда она это говорит.

Мы достучались до нее.

– А что, если мы не хотим жить дальше? – Я вспыхиваю. Видимо, Эшли подействовала на меня. – Что, если мы просто хотим научиться жить без него, а не делать вид, что его никогда не было? Ты когда-нибудь думала об этом?

– Девочки, хватит, – приказывает мама, ее челюсть сжата.

– Нет, этого недостаточно, мама. – Я стою на своем. – Мы молчали девять лет. Девять лет делали вид, что не скучаем по нему каждый день. Мы не можем забыть его только потому, что это сделала ты!

Потом она разрыдалась.

Вы правильно прочитали.

Моя мать, которая не проявляла ни малейших эмоций с того дня, как сняла меня с тела отца, разрыдалась посреди нашей кухни.

– Ты думаешь, я забыла его? – почти кричит она.

Я чувствую себя потерянной, неподготовленной. Как будто мамин срыв – это работа, для которой я не гожусь. Не говоря ни слова, она бежит к лестнице. Действуя инстинктивно, я хватаю Эшли за запястье и следую за ней. Мы преодолеваем ступеньки по две за раз и добираемся до второго этажа, где мама спешит в направлении трофейной комнаты моего отца.

То есть, в ее кабинет.

Она водит ключом в руке по двери, которую держала запертой с тех пор, как папа совершил необратимый поступок. Мы с Эшем всегда полагали, что она просто не хочет, чтобы мы совали нос в ее дела.

– Ты думаешь, мне все равно? – всхлипывает мама, возясь с замком. Затем она толкает дверь, входит и жестом приглашает нас сделать то же самое. Я едва успеваю переступить порог ее кабинета, как мое сердце распадается в пыль. Мама не произносит ни звука, просто показывает на стены, потолки и мебель.

Каждый квадратный дюйм стен и потолка покрыт фотографиями его и нас до аварии.

Каждый. Квадратный. Дюйм.

Некоторые из них – полароиды, некоторые – проявленные фотографии, и все они рассказывают историю. Первая фотография, которую я заметила, была сделана в день моего рождения. У мамы начались схватки во время одной из самых важных папиных гонок. Он примчался в больницу так быстро, как только мог, но опоздал.

Я уже была здесь.

Он все еще в своем гоночном костюме, стоит у маминой больничной койки и показывает большой палец вверх. Она держит меня на руках, выглядит измученной.

Счастливая.

Следующая фотография -– это день, когда папа взял нас с Эшли на рыбалку, когда мне было семь лет. Рыбы не было все выходные, и Эшли упала в воду, пытаясь погнаться за бабочкой. А меня столько раз жалили пчелы, что я не могла пошевелиться без слез целую неделю. Помню, он настоял на том, чтобы мы сфотографировали единственную рыбу, которую поймали перед отъездом. Она была маленькая.

И в итоге мы отпустили ее сразу после фотографии.

На фотографии Эшли промокла с ног до головы, я выгляжу как клубника на поле, благодаря рою сердитых пчел, а папа держит крошечную рыбку в воздухе.

Худшая поездка за все время, верно?

И все же... это мое самое любимое воспоминание о нем.

Я обвожу взглядом комнату. Здесь нет ни одной вещи, которая не принадлежала бы моему отцу. Она сохранила его старый письменный стол, отвратительное компьютерное кресло с леопардовым принтом, которое папа нашел на улице, когда был восемнадцатилетним бездомным подростком.

Она сохранила все, вплоть до нашей последней памяти о нем.

Последняя фотография.

Мама сделала ее за десять минут до происшествия. Он держит нас в воздухе, Эш на одной руке, я на другой. Мы смеемся, как будто завтра не наступит. Мы не знали, что именно из-за этого момента завтра не наступит.

Для папы, во всяком случае.

– По-твоему, это похоже на то, что я забыла его? – Голос мамы такой слабый, такой хрупкий, что я удивляюсь, как трагически сломленная женщина, стоящая передо мной, могла казаться целой все эти годы.

Но когда она опускается на пол, упираясь коленями в деревянный пол, и плачет в свои руки, я понимаю...

Так оно и есть.

Она никогда не была целой.

Она просто появилась такой.

Я никогда раньше не была связана с мамой. Какое-то время я не могла поверить, что у нас общая ДНК, но сейчас, глядя на нее, я вижу себя. Плачу в машине в одиночестве у родников, пока пишу письмо.

Я хочу обнять ее, но Эшли опережает меня, опускается на пол и обхватывает ее руками. Мама тянется к одежде Эшли, сжимая в кулаке ткань для уверенности. Эшли поднимает на меня глаза и подбородком жестикулирует, чтобы я присоединился к ним.

Мои руки дрожат, я пристраиваюсь рядом с мамой, пока ее дочери не обступают ее с боков. С того момента, как я обхватываю ее правый бок руками, она начинает завывать навзрыд.

– Мне так жаль, девочки. Я думала... – Всхлип. – Я думала, что защищаю вас. – Она отводит руки от лица и смотрит на меня заплаканными глазами. – Особенно тебя, Авина. Я не знала, что сказать тебе после того, как ты... Господи, ты была такой крошечной. – Она закрывает рот ладонью, как будто ей невыносима эта мысль. – Когда я нашла тебя плачущей на его коленях... Моя малышка, лежащая на теле своего папы, я просто... почувствовала, что подвела тебя как мать. Я должна была защищать тебя. – Она снова разрыдалась.

Разница лишь в том, что я тоже плачу.

Я беру ее за руку и переплетаю наши пальцы.

– Я хотела заставить тебя забыть. Я пыталась жить дальше, как ни в чем не бывало, чтобы смерть Керта не преследовала тебя до конца жизни, как меня, но в итоге я заклеймила тебя воспоминаниями. Запретив тебе говорить об этом, я заставила тебя думать об этом еще больше. И я не могла даже прикоснуться к тебе или обнять тебя, не разрыдавшись, как ребенок. Боже, мне так жаль.

– Все в порядке, мама, – шепчу я, слова болят в горле, как шипы розы.

– Нет, все не в порядке, дорогая. Я знала, что тебе больше всего нужна помощь, и я оттолкнула тебя, потому что я... я даже не могла помочь себе. – Ее пальцы тянутся к моему лицу, и у меня перехватывает дыхание от этого ласкового жеста. Я не могу вспомнить, когда она в последний раз прикасалась ко мне таким образом. – Я была так поглощена потерей любви всей моей жизни, что не заметила, что мои девочки оплакивают потерю отца, и мне очень жаль. За вас обеих.

Я никогда не могла увидеть это раньше...

Но теперь вижу.

Родители – это не супергерои.

Сверхлюди.

Они просто люди, делающие все возможное, совершающие ошибки, падающие на задницу и ползущие, пока не смогут снова подняться. Мы с сестрой устанавливаем зрительный контакт, один взгляд – вместилище тысячи слов. Эш кивает, давая мне зеленый свет, чтобы зарыть топор войны, и я освобождаюсь от бремени, которое таскала за собой целую вечность.

– Мы прощаем тебя, мама, – произношу я, бросаясь в ее объятия. Эш, мама и я остаемся на полу, обнимаясь в течение пяти минут. Мы плачем, извиняемся и плачем еще.

– Я люблю вас. Мои прекрасные девочки, – шепчет мама.

Эш плачет слишком сильно, чтобы сформулировать ответ, поэтому я беру на себя ответственность и произношу три маленьких слова, которыми мы не обменивались девять лет.

– Я люблю тебя, мама.