Глава 5

Авина

Говорят, когда идет дождь, тогда и льет. Я всегда считала это причудливым способом сказать: «Когда жизнь отстой... она действительно чертовски отстойна». Хотя должна признаться, что до сих пор я не понимала, что это значит.

Письмо исчезло.

И-с-ч-е-з-л-о, исчезло.

Перевод: моя жизнь закончилась.

Я почти уверена, что на секунду потеряла сознание, когда зашла в школьную библиотеку во время обеда и поняла, что книги стихов нет там, где она должна была быть.

У нас в наличии только один экземпляр, и я абсолютно уверена, что не потеряла его. Шестой проход – это место, предназначенное для этой книги. Я знаю, я сама реорганизовала книги в алфавитном порядке.

Должно быть, это какая-то ошибка, подумала я. Мне пришлось спросить Люсиль, библиотекаря и мою коллегу, помнит ли она, кто одалживал эту книгу. Она не помнила, но она также часто ищет свои очки, когда носит их, так что я восприняла это как щепотку соли.

Я подумала о том, чтобы спросить ее, могу ли я заглянуть за стойку и проверить наши системы самостоятельно, но решила не делать этого. Я не работаю. Что может быть такого важного, чтобы мне понадобилось пользоваться компьютером днем, когда я уже работаю вечером после школы?

Моей первой догадкой было, что лист бумаги каким-то образом выпал из книги, когда ее брали в руки, но письма нигде в библиотеке не было.

Как будто оно просто исчезло с лица земли.

Пуф!

Я сдала свои двадцать страниц мисс Каллахан на пятом уроке, но до конца урока не могла слушать ни единого слова из ее уст. Я была слишком занята, размышляя о том, кто одолжил книгу стихов.

Охваченная тревогой, я сжимаю телефон в ладони и, лавируя в толпе, направляюсь в библиотеку. Каждый день после школы я работаю до шести, а потом сразу еду в музыкальную академию, чтобы забрать Эшли с ее частных уроков пения.

Меня еще не вызывали в кабинет директора Эмери, что является хорошим знаком, но моя тревога не даст мне расслабиться, пока я не возьму в руки это письмо и не разорву его в клочья. Пока я иду по коридору, я открываю социальные сети и нажимаю на уведомления в Instagram, чтобы отвлечься от мыслей о катастрофе с письмом.

Три уведомления.

@The_Axel_Fletcher подписался на вас.

@The_Axel_Fletcher понравилась ваша фотография.

@The_Axel_Fletcher понравилась ваша фотография.

Я морщусь, осторожно, чтобы не подписаться на него в ответ. Помните, я сказала, что все наладится после вчерашнего визита к Тео?

Возможно, это было не совсем правдой.

Финн и Тео поприветствовали меня кивком в холле сегодня утром. И заметьте, Дии со мной не было. Эти двое никогда не признавали меня, если она не была рядом. Я не кивнула в ответ. Подумала, что, возможно, они смотрят на кого-то другого, а я буду идиоткой, думая, что это предназначено мне.

В конце концов, Ксавье тоже был с ними, и он смотрел прямо сквозь меня. Затем Тео откинул голову назад и крикнул: – Эй, Харпер! Все еще жду номер телефона твоей сестры. Займись этим.

В зале не было ни одного человека, который бы не уставился на меня.

– Тебе придется подождать некоторое время, – крикнула я в ответ, и Тео рассмеялся, прежде чем раствориться в толпе с парнями. Странно, подумала я.

Потом наступил обед.

Я была более чем рада узнать, что Бри больше не будет есть с нами, ведь ее только что бросил капитан баскетбольной команды и все такое. И, к моему большому удивлению, классные ребята не стали игнорировать меня, как они обычно делают.

Как будто вчерашний день открыл им глаза на мое существование.

Аксель приставал ко мне несколько раз. Я вежливо отказала ему, но, если судить по его имени в моем Instagram DMs, это не помогло. Тео еще немного побеспокоил меня насчет Эшли. Мне пришлось сказать ему, что она занята. Бедный парень переключил свое внимание на Лейси, как только я разрушила его мечты. Потом Финн спросил меня и Дию, пойдем ли мы на игру в пятницу.

Когда к тебе обращаются напрямую, а не как к неодушевленному предмету, это было странно.

По-хорошему странно.

Я также не могла не заметить, что Ксавьер выглядел так, словно ему больше хотелось смотреть, как сохнет краска, чем быть там. Он почти не ел. Почти не разговаривал. Он не смеялся, когда все остальные смеялись.

Я общаюсь со спортсменами уже несколько месяцев, и хотя Ксавье не такой болтливый, как его приятели, он также никогда не был таким тихим. Обычно он болтает в ответ, развлекает Финна и Тео, но не сегодня.

Финн беспокоился о нем, я могла это заметить. Он постоянно поглядывал на своего лучшего друга, словно хотел что-то сказать, но так и не сказал. В общем, я решила дать им поблажку. Может, они не такие уж плохие.

Толкнув дверь в библиотеку, я сунул телефон в задний карман. Люсиль стоит за компьютером и копается в своей сумочке. Ее смена закончилась, и она выглядит готовой к выходу.

Хорошо.

Мы обмениваемся любезностями, прежде чем она перечисляет мне все, что осталось сделать сегодня вечером. Я киваю и соглашаюсь с ее списком, так отчаянно желая, чтобы она ушла, что мысленно отсчитываю секунды до ее ухода.

Как только она уходит, я изучаю библиотеку, которая теперь безлюдна, за исключением меня, и ввожу свой код доступа в систему, чтобы найти наш каталог. Я ввожу название поэтической книги, и на экране появляется круг загрузки.

Давай, ты, динозавр.

Пошевеливайся!

Через три мучительных минуты компьютер выдает мне то, что я хочу. Впервые с четверга я чувствую, что снова могу дышать. Как будто мои плечи в одну секунду сбросили тяжесть всего мира.

Книга есть в наличии.

Ее вернули сегодня. Разумеется, после того, как я ее искала. Но кто? Я продолжаю свое расследование, ищу историю заимствований книги.

– Мистер Тейт? – думаю я вслух.

Какого черта мой учитель естествознания взял книгу стихов? Я замечаю, что вместе с ней он одолжил еще девять книг, и хмуро смотрю на дату.

Воскресенье.

Подождите, что?

Но библиотека была закрыта в воскресенье.

Должно быть, он договорился со школой, чтобы получить эти книги. Это единственное объяснение. Не раздумывая ни секунды, я быстро иду к шестому проходу, чтобы взять книгу и, надеюсь, письмо мисс Каллахан.

Пожалуйста, будь там.

Пожалуйста, будь там.

Пожалуйста, будь там.

Я готова разрыдаться от радости, когда вижу скомканный лист бумаги. Он все еще там. Та же страница...

Подождите.

Что еще хуже, кто-то меня поправил.

Теперь, прежде чем я продолжу свою тираду, я хотела бы извиниться (не совсем) за любую ошибку, которую я могу сделать в этом письме, которое твой никогда не получите.

**Твой - это притяжательное прилагательное, вы - это вы. ГОСПОДИ, ЭТО НЕ ТАК СЛОЖНО.

Я не могу поверить в то, что вижу. Кем, черт возьми, он себя возомнил? Я говорю «он», потому что почерк похож на мальчишеский.

Я нахожусь в небольшом дефиците времени между попытками закончить школу, получить стипендию, которая выпадает раз в жизни.

**Один раз в жизни. Нужны дефисы. Мои глаза горят.

* * *

Ну и что, что я назвала тя сволочью?

**Для долбаного ума. Тя? Правда? Еще две буквы. Как трудно было добавить ДВЕ буквы?

* * *

Не похоже, что кто-то вообще будет это читать.

**Ну, это неловко...

* * *

Искренне,

От всего сердца,

Иди на хуй

- Л

**Л, да? Интересно, какое у тебя настоящее имя? О, я знаю! Л...ень, как пишется? :D

А теперь он издевается над моим «именем».

Я не должен был подписывать письмо в первую очередь. Я сделал это только по привычке. Выбрала Л, сокращенно от Любовь. Думаю, можно сказать, что прозвище «Любовь» имеет для меня сентиментальную ценность, чего этот придурок даже не мог понять.

Неужели он не видел ту часть, где я уточнил, что не буду исправлять свои ошибки? Нет, к черту, неужели он не видел, насколько я была уязвима в этом письме? В тот день с меня было достаточно, так что, естественно, этот придурок подумал: «Ха, я должен поджарить эту незнакомку до смерти».

Как только я подумала, что уже все видела, я перевернула страницу и нашла записку, написанную тем же почерком.

Это было весело. Совет: перестань изображать из себя жертву. Никто не любит плакс. Я бы также прекратил писать письма ненависти, злая цыпочка. Представь, если твоя учительница найдет их. Ты же не хочешь, чтобы ее хватил удар от смеха над твоей грамматикой.

Что за херню я только что прочитал?

Кто может быть таким огромным засранцем?

Мистер Тейт?

В конце концов, он же одолжил книгу. Не может быть. Этот человек и мухи не обидит, не говоря уже о том, чтобы задеть чью-то самооценку, и почерк у него вполне понятный. Почерк мистера Тейта всегда был убийственной головной болью при чтении моих тестов по естествознанию.

Это кто-то другой.

В ярости я бросаю сборник стихов на ближайший стол, разрываю письмо на тысячу кусочков и выбрасываю его в мусорную корзину. Затем я иду и беру ручку и бумагу на стойке регистрации.

Я прекрасно понимаю, что засовывать еще одно письмо в книгу - пустая трата времени. Маловероятно, что мой ответ когда-нибудь вернется к первоначальному задире, но сейчас мне на это наплевать.

Думаешь, ты видел, как я злюсь, тролль?

Просто подожди.

***

Я начинаю придумывать маршрут побега с того момента, как отпираю входную дверь в свой дом. Просто доберись до лестницы, пока она тебя не увидела. Ты можешь это сделать. Моя мама на кухне, с кем-то разговаривает по телефону.

– Абсолютно нет. Какая часть не фиксируется? Мы это уже обсуждали. Моя дочь сможет уехать из города тогда и только тогда, когда закончит школу. Не за день до этого!

Я так понимаю, что она спорит с Робертом, менеджером Эшли. В последнее время она часто так делает. Она устраивает припадки каждый раз, когда чувствует, что теряет контроль над своей драгоценной Эшли. Эш медленно ускользает от нее, и моя мама знает это.

Она чувствует, как это приближается, подкрадываясь к ней с каждым днем.

Надвигается момент, когда Эшли исполнится восемнадцать лет и она покинет ее. Мама больше не сможет держать над головой Эшли слова: «Пока ты несовершеннолетняя и живешь под моей крышей». И я думаю – нет, я знаю – она вложила столько сил в карьеру Эш, что боится, что не будет знать, что делать с собой, когда одаренная дочь покинет гнездо.

Роб терпеливо ждал того дня, когда он сможет сделать Эшли настоящей звездой, и ему не придется долго ждать. В следующем году Эш закончит престижную музыкальную школу, и правление моей мамы закончится раз и навсегда. Я не удивлюсь, если она продаст дом и отправится за Эшли через полмира, чтобы продолжить это дело.

Как можно тише, я закрываю ладонью входную дверь и на цыпочках направляюсь к лестнице. Я не в настроении разговаривать с...

– Авина? Это ты?

Проклятье.

– Кто еще это может быть? – пробормотала я.

– Отлично, ты дома. – Моя мама поворачивает за угол. – Ты забрала Эшли из...

– Да, я забрала ее с урока пения. – Я уже знаю, как это делается.

– А ты отвезла ее на десятилетнюю встречу выпускников...

– Да, мама, – повторяю я.

– Хорошая девочка. – Мама удовлетворенно кивает.

Несколько дней назад мы узнали, что продюсеры Rising Voices заинтересованы в съемках десятилетней встречи выпускников с Эшли. Технически, прошло уже одиннадцать лет, но я думаю, что это звучит не так броско. Они были так заинтересованы, что их команда даже совершила поездку в Северную Каролину.

В конце следующей серии они дадут небольшое интервью с Эшли в стиле «Где они сейчас?». Я не удивлен. Эшли – одна из единственных победительниц конкурса, которая действительно построила карьеру и присутствие в Интернете благодаря освещению шоу.

Я до сих пор помню ее, как будто это было вчера.

Прошло не более двух дней с тех пор, как Эшли заняла первое место. Папа, Эшли, мама и я собирались покинуть Калифорнию, где проходили съемки шоу, и ждали нашего отложенного рейса в смехотворно дорогом номере люкс, предоставленном телеканалом шоу.

В этот момент мама достала свою новенькую видеокамеру и сказала моей сестре спеть что-нибудь. Мою маму следовало бы звать Эстер Преуспевающая Харпер, потому что ей понадобилось меньше десяти минут, чтобы создать канал Эшли на YouTube и разместить видео, на котором шестилетняя Эш исполняет «No One» Алиши Кис.

Через двадцать четыре часа у нее было десять тысяч подписчиков.

Через сорок восемь часов – пятьдесят тысяч.

На третий день – сто тысяч.

По иронии судьбы, к седьмому дню рождения Эшли у нее было семьсот тысяч подписчиков.

Мама достала телефон, чтобы заказать ужин. Она больше не готовит. Говорит, что слишком занята с тех пор, как превратила помощь Эшли в ее музыкальной карьере в постоянную работу. Теперь она проводит дни взаперти в своем «офисе», он же старая комната для трофеев моего отца, за компьютером, занимаясь неизвестно чем.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз нас пускали туда, пока она работала. Она держала дверь запертой с тех пор, как папа ушел на покой.

Эшли никогда не обращала внимания на то, что мама живет на миллионный приз Rising Voices и доходы от рекламы и спонсоров ее канала YouTube. Однажды я спросила сестру об этом, и она ответила, что может быть только благодарна маме за то, что она поверила в нее настолько, что бросила работу бухгалтера.

– Во сколько я должна снова ее забрать? – спрашиваю я, прежде чем выйти из комнаты.

– Роб подвезет ее домой сегодня вечером, – говорит мама, уткнувшись глазами в свой телефон. – Он прилетел в город сегодня утром, чтобы сопровождать ее.

– Хорошо. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но...

Что-то удерживает меня на месте.

Давно забытое воспоминание.

По крайней мере, всеми, кроме меня.

– Мама? – Я смотрю на нее через плечо.

– Да, милая? – Она продолжает листать свой телефон.

– Ты знаешь, что за день сегодня? – Я замялась.

Она делает паузу, чтобы подумать. – Понедельник?

Она может вырвать мое сердце, и это все равно будет не так больно, как то, что она только что сказала. Все, что угодно, будет менее больно, чем ее невежество.

– Нет, дата, – выдохнул я.

Словно обогреватель сломался, когда слова вырвались у меня изо рта. В комнате становится прохладно, воздух такой же игривый, как и сердце, в наличии которого я не сомневаюсь. Я испытываю крошечное облегчение, когда в ее взгляде появляется полоска боли.

Она знает.

Даже если она скорее умрет, чем заговорит об этом.

Она прочищает горло. – Я забрала кое-что из твоей одежды из химчистки. Положила их на твою кровать.

Я не знал, что можно быть настолько разочарованным. Я хочу закричать: «И это все? Мы будем еще год притворяться, что ничего не произошло? Еще один год вести себя так, будто наш мир не закончился в этот день девять лет назад?».

Но я не могу найти в себе мужество. Поэтому вместо этого я выбегаю из дома, забираюсь в машину и впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы сдержать слезы. Бензин почти на исходе, но мне все равно. Я должна это сделать.

Ради него.

Ради меня.

Я должна отпраздновать его жизнь.

Не имея мужества поехать к родникам – город ведь должен был откуда-то получить свое название – я бесцельно еду, пока тридцать минут не превращаются в сорок пять. Однажды я прочитал, что переживание травмирующего события в юном возрасте лучше, чем в более старшем. Что-то вроде того, что дети запирают самые тревожные моменты в самом дальнем уголке своей памяти и таким образом позволяют себе пережить немыслимое.

Может, для кого-то это и правда... Но мне не повезло. Мне было девять лет, когда я нашла его – не совсем ребенок, но и не достаточно взрослый, чтобы считаться подростком.

Но я до сих пор помню все.

Каждую деталь.

Каждый шум.

Но самое яркое, что я помню, это запах.

Выпивка, сигареты...

Смерть.

Мой отец покончил с собой в гараже на следующий день после моего девятого дня рождения. Эшли, мама и я пошли на благотворительный концерт в поддержку больных лейкемией, где должна была петь Эш. Мы устроили девичий день, заглянули в парикмахерскую, потом в торговый центр, чтобы купить идеальное платье для выступления Эшли. Мама даже с большой неохотой согласилась, чтобы я покрасила кончики волос в темно-розовый цвет, а сестра сделала блондинистые блики.

Это был идеальный день.

Пока он не стал неидеальным.

Я забежала в дом раньше мамы и Эшли, чтобы найти папу. Я просто не могла дождаться, когда смогу показать ему свои волосы. Эшли всегда была маминой дочкой, но я была дочерью своего отца до конца. Кертис Д'Амур был не просто моим папой.

Он был моим лучшим другом и единственным человеком в моей жизни, который, как мне казалось, видел меня так же ясно, как он видел мою сестру. Единственный человек, который заставлял меня чувствовать, что я его любимица. У него было специальное прозвище для меня и только для меня.

Любовь.

Одно маленькое глупое прозвище.

Это все, что у меня от него осталось.

Когда его нигде не было, я направилась в гараж. Я знала, что он любил проводить там время после аварии. Но я не могла понять, почему. Разве это не напоминает ему о том, что он потерял? спросила себя девятилетняя Авина. Не заставляет ли это его думать о том, что он никогда больше не сядет за руль такой быстрой машины?

Мой отец был гонщиком, и чертовски хорошим гонщиком. Он любил это больше всего на свете.

Даже своей семьи, по-видимому.

Один неверный поворот, и все было кончено.

Он потерял ноги, карьеру, мечту. Он сел в инвалидное кресло и стал совершенно другим человеком. Из лучшего в мире отца он в одночасье превратился в оболочку человеческого существа. Затем он впал в такую мрачную депрессию, что никто, даже моя мама, не смог его вытащить.

А она пыталась. Господи, как она старалась. Она любила моего отца больше, чем кого-либо из нас, даже Эшли. Она заставила его обратиться за помощью. Но через два года постоянной терапии мы оказались здесь.

В холодном, пыльном гараже, где пахло прощанием.

Он сидел в старом качающемся кресле, когда я вошла. Сначала я трясла его за руку. Я просила, кричала, чтобы он проснулся, пока у меня не пропал голос. Мой детский мозг не мог понять, что означает пустой пузырек из-под таблеток в его руке.

Там было и письмо.

Мама отказалась дать нам его прочитать.

Она утверждала, что это были бредни сломленного человека, а мы были слишком молоды и хрупки, чтобы подвергаться такой трагедии. Она клялась, что это к лучшему, и единственное, что важно, это то, что он сказал, что любит нас и сожалеет. Я плакала, умоляла ее дать мне возможность прочитать письмо.

Через несколько дней она сожгла письмо.

Потом она больше никогда не говорила о нем.

Она отправила нас с Эшли на терапию, чтобы мы могли говорить о нем с профессионалами, но никогда напрямую с ней - я все еще хожу туда время от времени. Она полностью отрицала это тогда, и она полностью отрицает это сейчас.

Она словно закрылась после того, как ей пришлось оторвать меня от его тела. Задолго до смерти отца она была ближе к Эшли, чем ко мне, но после той ночи она еще больше отдалилась.

Через два часа я набралась смелости и поехала к источникам. Папа возил меня туда, когда мне было грустно в детстве. Родники были нашим местом. Наше любимое место в городе, во всем мире, на самом деле. Мы сидели у ручья, слушали природу и журчание воды вдалеке.

Это всегда поднимало мне настроение.

А теперь мне просто грустно.

Я припарковал машину в специально отведенном месте. Отсюда можно увидеть и услышать источники, не выходя из машины. Забавно, но парковка у родников никогда не бывает забита. Местным жителям наскучили городские чудеса, и они оставляют честь посещать их туристам. А также парочкам, которые ищут место для перепихона.

В полусне я открываю бардачок машины и достаю ручку и бумагу. Каждый год я приезжаю подготовленной. Я никогда не скажу этого вслух, но я ненавижу свою мать за то, что она сделала с его последними словами.

И поскольку я так и не смог прочитать его письмо...

Я подумала, может он сможет прочитать мое.

Каждый год я прихожу сюда, включаю музыку, пока я рыдаю, и пишу ему письмо. Рассказываю ему все, что он пропустил. Наверное, это бессмысленно, но я все равно это делаю.

Раньше я бросала письмо в воду и смотрела, как оно опускается на дно, но я решила, что это вредно для окружающей среды, поэтому теперь я просто разрываю его на кусочки, и пусть их уносит ветерок.

Возможно, это все еще не очень хорошо для окружающей среды, но я попыталась.

Я включаю радио, чтобы заглушить звук своего срыва, и выпускаю все наружу. Я плачу до тех пор, пока не перестаю дышать. Мое письмо не длинное, но, опять же, и его тоже.

Это была одна страница.

Одна короткая страница, чтобы попрощаться. Я подписываю письмо «Любовь», его прозвище для меня, и выезжаю задним ходом с парковки. Когда я опускаю окно, чтобы ветер унес мои слова к отцу, я смею надеяться, что однажды...

«Любовь» будет означать что-то хорошее.