Глава 15

Даймонд

Я не могу сказать, сколько раз мне хотелось убить Финна Ричардса...

Сколько раз я представляла, как столкну его с моста за его жестокие выходки. Но теперь, когда он действительно висит на мосту, ухватившись за край своим телом, подвешенным над огромной пустотой?

Я понимаю, что мои родители были правы.

Будьте осторожны в своих желаниях.

Мои крики звучат как далекое эхо, когда я опускаюсь на колени на оставшуюся часть моста. Звуки треска, раздающиеся вокруг, дают понять, что мост – это бомба замедленного действия, но все, о чем я могу думать – это о грубом мальчике, который держится за жизнь, в которой еще две минуты назад он не был уверен, что хочет жить...

В его глазах страх.

Паника.

Сожаление

.

Часть меня задается вопросом, не является ли это для него высшей мерой наказания. Заглянуть в смерть после того, как он флиртовал с ней в течение многих лет, и понять, что это худшее из того, что он когда-либо видел.

Волна тошноты прокатывается по моему желудку, когда я вижу пустоту под ним, острые камни, которые только и ждут, чтобы раздавить каждую косточку в его теле.

Если бы он не поймал себя, он был бы сейчас мертв.

Обе его руки хватаются за конструкцию, но она кажется скользкой. С того момента, как он уберет одну руку, у меня будет мало времени, чтобы поднять его.

– Дай мне руку, – кричу я, вытягивая руку так далеко, как только могу. Чтобы дотянуться до него, мне приходится лечь на живот. Финн окаменел. Он даже не моргает.

– Финн! – кричу я, задыхаясь от ямы в горле. – Финн! Дай мне свою руку. Пожалуйста.

Его руки начинают дрожать под тяжестью его тела, и то немногое самообладание, которое у меня осталось, выливается из меня в виде слез. Ему нужно вырваться.

– Доверься мне. Пожалуйста. Ты должен мне доверять. – Я произношу самую пронзительную мольбу в своей жизни.

Его глаза распахиваются от крика, вырвавшегося из моих уст. Он никогда не доверял никому и никогда не доверял жизни, с тех пор как она забрала у него маму, но он должен верить, что не все его подведут. Он должен поверить в меня.

– Финн! – Из моего горла вырывается всхлип, и он на секунду зажмуривает глаза. У меня снова появляется надежда, когда он выбрасывает руку в мою сторону, целясь в мою ладонь.

Мой крик эхом отдается в ночи.

Он промахнулся.

Теперь он висит на одной руке, а вторая рука повисла у него на боку.

– Еще раз! – Я вытягиваю руку до кончиков пальцев. Финн кивает и со всей силы вскидывает свободную руку вверх, издавая глубокий вопль ярости, страха и боли, от которого мне становится больно до костей.

В этот момент его рука сцепляется с моей.

И я понимаю, что все сводится к этому моменту.

Адреналин захлестывает меня, я выкладываю все, что у меня есть, чтобы подтянуть его к себе, и вскрикиваю от боли, когда острые обломки врезаются в мою руку. Но я не отпускаю руку, не обращая внимания на кровь, стекающую по коже. Я задыхаюсь от рыданий, когда мы падаем спиной вперед на мостовую, и он падает на меня сверху.

Мы сделали это.

Мост содрогается от удара наших тел друг о друга, и шум нарастает с пугающей быстротой.

Мы должны убраться с этого моста.

Не теряя ни секунды, я поднимаюсь на ноги, вцепляюсь в руку Финна и тащу его обратно на твердую землю. Мы едва успели сойти с моста, как половина конструкции обрушилась. Вся конструкция разваливается и разбивается об острые скалы внизу. Я чувствую, как рука Финна душит мою, пока мы смотрим, как разрушается один из самых смертоносных мостов в Северной Каролине.

И тут до меня начинает доходить.

Это действительно произошло.

Мои колени подкашиваются от этой мысли, а все тело начинает дрожать. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Финна, и выражение его лица... Это дерьмо разрывает мое сердце на миллион кусочков.

Он бледен, его рука зажата в моей, рот приоткрыт, и он смотрит на огромную дыру в том месте, где когда-то был мост.

Его это тоже задевает.

Он почти умер.

На этот раз по-настоящему.

После десяти лет игры со смертью он, наконец, исполнил свое желание.

Я в ярости от того, что он вообще попал в такую ситуацию, но это даже близко не стоит с тем беспокойством, которое я испытываю за него.

– Ты в порядке? – Я все еще всхлипываю, зажав его лицо между ладонями и осматривая его на предмет травм. Тем временем порез на моей руке кровоточит и жжет, как последняя сволочь, но я не могу заставить себя беспокоиться.

Словно находясь в каком-то трансе, Финн молчит и не обращает на меня внимания, тупо глядя перед собой.

Затем он падает на колени в грязь.

Я немного раздумываю, что делать, но быстро опускаюсь на колени и встаю перед ним так, чтобы ему было хорошо видно меня, а не то, что осталось от моста.

Под луной и далекими городскими огнями, клянусь, я вижу, как часть его демонов вспыхивает огнем. Слезы снова наворачиваются на глаза, тело принимает решение, на которое мой мозг не успел наложить вето. Без всякого предупреждения я бросаюсь ему на шею, прижимаюсь к нему всем телом и обнимаю его до смерти.

Я обнимаю его так сильно, что удивляюсь, как он может дышать, но он не отталкивает меня, застыв в моих объятиях.

Я ничуть не обижаюсь на то, что он не отвечает мне взаимностью. Я лишь крепче прижимаю его к себе, полностью отказываясь от своей гордости, чтобы он знал, что он не один.

Он не приветствует мои объятия, и в конце концов я понимаю намек, но как только я начинаю отстраняться, его руки смыкаются вокруг меня, и он обнимает меня в ответ.

Он крепко прижимает меня к груди, одна его рука перебирается на затылок, он утыкается носом в изгиб моей шеи и резко вдыхает.

Мы остаемся в таком положении на долгие секунды – двое детей, обнявшихся в грязи рядом с рухнувшим мостом посреди ночи.

Да, я знаю, что для полного исцеления этого парня потребуется нечто большее, чем просто опыт близкой смерти. Чтобы положить конец его саморазрушительному поведению. Но сегодня он решил держаться, вместо того чтобы отпустить себя. Сегодня он решил жить в мире, где нет его мамы.

И это не идеально...

Но это начало.

***

Финн

Трава мокрая, когда я опускаюсь на землю на заднем дворе. В обычной ситуации я бы не стал отмораживать себе яйца, но моя одежда уже промокла от дождя.

В худшем случае грипп выбьет меня из колеи на несколько дней, и я смогу отдохнуть от крушения железной дороги в своей голове.

По мне, так это победа.

Град начался, наверное, менее чем через две минуты после того, как мы поднялись с земли и решили вернуться к Лейси. В лесу было холодно и мрачно, но я предпочел бы темноту, чем необходимость смотреть Диа в глаза.

Она спасла меня.

Она спасла мою гребаную жизнь.

А я тем временем только и делал, что пытался разрушить ее.

Она исчезла на лестнице, чтобы принять душ, как только мы переступили порог дома. Ей было так холодно, что зубы стучали, а ее хрупкое тело дрожало как лист.

А я? Я был оцепеневшим.

Трагически и чудесно оцепенел.

Она, наверное, уже в постели. Мне следует сделать то же самое, но я сомневаюсь, что смогу заснуть. А если бы и заснул, то мне бы просто снились кошмары о том, как она выглядела, когда рухнул мост.

Часы показывали 5:00 утра, когда нам удалось найти Тео, отключившегося вместе с Лейси в ее спальне. Оказалось, что я потерял свой телефон, пока боролся за свою жизнь, а телефон Гем был разряжен. Лейси сказала, что Тео надрался, и чтобы мы взяли его машину, что она подвезет его завтра.

Скоро наступит утро, и осознание того, что этот день закончится через несколько минут, приносит мне странное облегчение. Я подтягиваю одну ногу к груди, а другую кладу на траву и смотрю на горизонт не менее десяти минут, прежде чем дверь террасы со скрипом открывается.

Похоже, она все-таки не в постели.

Я не отрываю взгляда от неба, желая, чтобы солнце сделало свое чертово дело и ознаменовало начало нового дня. Робкие шаги приближаются ко мне, и с губ Гем срывается слабый вздох, когда она садится на мокрую траву рядом со мной. Я замечаю, что ее плечи укутаны толстым одеялом, а кудри еще влажные после душа.

– Завтра я отведу Лекси к грумеру. – Она пытается завязать разговор.

Я киваю в ответ.

Я уже не знаю, как с ней разговаривать. Нормальный человек выбрал бы «спасибо, что спасла мне жизнь», но это неправильно. Мне кажется, что этого недостаточно.

Я должен был возненавидеть эту чертову девчонку.

Я должен был послать ее нахрен, а теперь?

Теперь я рад, что мой бездарный отец нанял ее на лето.

Именно так, я рад.

Что, блядь, со мной случилось?

Когда я не отвечаю, она поднимает одуванчик, торчащий из свежескошенной травы, и предлагает его мне.

– Одуванчик за твои мысли, – тихо говорит она.

Я улыбаюсь и поворачиваю голову в ее сторону. Ее большие карие глаза все еще немного красные и опухшие от слез. Рот розовый, припухший от нервного покусывания губ по дороге домой. Она смотрит на меня сквозь завесу густых ресниц, и я сжимаю кулаки, чтобы сдержать свои порывы.

Черт, сколько всего я хочу сделать с этой девушкой...

Жаль, что я больше никогда не смогу к ней прикоснуться.

Теперь я вижу это.

Она слишком чиста.

Слишком хороша.

Слишком невинна.

Ради всего святого, она рисковала своей жизнью ради меня. Когда мост обрушился, она могла оставить меня там. Меня, мудака-сына своего босса, который любит делать ее жизнь несчастной. Она могла убежать. Никто бы никогда не узнал. Я был бы просто еще одной печальной историей в газете маленького городка.

Но она этого не сделала.

Она осталась, прекрасно зная, что мост долго не продержится. И пусть она ведет себя жестко, но в сердце Даймонда Митчелла нет ничего, кроме света. Я бы сломал ее за секунду, если бы она снова попала мне в руки.

А она не заслуживает того, чтобы ее ломали.

Только не она.

– Извини, я оставлю тебя, – пробормотала она, не дождавшись моего ответа.

Она поднимается на ноги, собираясь вернуться в дом, когда моя рука взмывает вверх, и я ловлю ее запястье в воздухе. Я даже не хотел этого делать. Я также не хотел говорить, как киска мирового класса, пробормотав: – Спасибо.

Она ошеломлена, но быстро приходит в себя.

– За что? – спрашивает она, как будто действительно не знает.

– За спасение моей жизни, – поясняю я.

Я чувствую, как мои пальцы тянут ее за запястье, желая, чтобы она села обратно, и удивляюсь, почему мое тело – непокорная задница, которая не слушается моего мозга. Ошеломленная моей безмолвной просьбой, она подчиняется и снова садится рядом со мной.

Усевшись на мокрую траву, она улыбается.

– А что мне еще оставалось делать? Позволить тебе упасть?

– Могла бы, – замечаю я. – После всего, что я с тобой сделал, я бы тебя не винил.

Я ожидаю, что она скажет мне еще одну тошнотворно приятную фразу, но вместо этого она бьет меня по затылку.

В шоке я моргаю на нее.

Она только что ударила меня?

– Это то, что ты заслужил за все, что ты мне сделал. – Она пожимает плечами. – Не смерти.

С этими словами она переводит взгляд на далекий свет и радужные краски, разливающиеся по холму. Солнце должно взойти в любой момент.

Она ударила меня.

Она ударила меня по чертовой голове, а я улыбаюсь.

Эта девушка – чертова загадка для меня.

Я насмехаюсь. – Ты – нечто, Митчелл.

Она поворачивает голову и смотрит на меня. – Хорошее нечто или плохое?

Это что-то, что я хочу сломать и защитить одновременно.

– Присяжные еще не определились. – Я легонько ударяюсь плечом о ее плечо.

– Не заставляй меня жалеть о том, что я утащила твою задницу с моста, Ричардс, – поддразнивает она.

Мы молчим несколько секунд, глядя вдаль.

Она нарушает молчание. – У меня есть вопрос.

– Валяй.

– Что это была за сомнительная встреча в лесу?

– Я задолжал этому подонку деньги, – говорю я.

– Ни хрена себе. – Она фыркнула. – Я имела в виду, почему? Разве ты не богат?

Все мое тело сжалось от ее вопроса.

Я не могу быть честным.

Я хочу, но не могу.

Она может думать, что видела худшее из того, что я делал с термостатом и проделками с одеждой в фонтане, но она не имеет ни малейшего представления. Боже, она даже не представляет, как далеко я готов был зайти, чтобы избавиться от нее.

Все, что я делал, было для того, чтобы причинить ей боль.

Но это было до того, как она спасла мне жизнь.

Она никогда не узнает, что я сделал с этими деньгами.

– Я не богат. Мой отец богат, – объясняю я.

Она кивает. – На что же все-таки были потрачены деньги?

– Кажется, на травку? Честно говоря, не помню, – вру я сквозь зубы.

– И еще, почему ты был на том мосту?

Я смеюсь над ее прямотой. – Ты сказала один вопрос.

– Люди врут. Смирись с этим. – Она ухмыляется, блаженно не понимая иронии ситуации.

– Что я могу сказать? – Я пожимаю плечами, ложась на спину в траву. – Дерьмо не приносит удовольствия, если только оно не убивает меня.

Она следует моему примеру, ложится рядом и откидывает голову в сторону, чтобы посмотреть на меня. – Да, но почему именно Серебряный мост? Ты как будто знал, куда едешь. Ты выбрал место в лесу и пошел прямо туда.

– Там встретились мои родители, – признаюсь я, подложив руку под голову для опоры.

Молчание.

Она не знает, что сказать, поэтому я избавляю ее от необходимости придумывать неудачную версию «Мне жаль, что твоя жизнь такая отстойная».

– Тот лес, мост – вот где все началось. – Я смеюсь. – Забавно, не правда ли? Они только и делают, что говорят о том, как люди умирают на этом мосту. Между тем, это единственная причина, по которой я родился.

Любая другая девушка пожалела бы меня, но мы говорим о девушке, которая назвала меня дерьмом, когда я стоял на краю гребаного моста, так что я не удивлен, когда она пропустила вечеринку жалости.

– Как это произошло? Их первая встреча?

Я ухмыляюсь. – Это было Четвертого июля. Каждый год дети собирались на Серебряном мосту, чтобы посмотреть фейерверк. Лучший вид в городе.

Она внимательно слушает.

– Она только что переехала сюда. Мой отец провел всю ночь, чтобы набраться смелости и пригласить ее на свидание. И когда он наконец набрался смелости и подошел к ней, его стошнило на ее рубашку.

На ее губах проскользнул небольшой смешок. – Как произвести хорошее впечатление.

– Эй, должно быть, он сделал что-то правильное, иначе меня бы здесь не было. – Я насмехаюсь и вожусь с серебряной цепочкой на шее. Она перекручена и неудобна до жути.

Джем некоторое время наблюдает за моей борьбой, прежде чем вмешаться.

– Позволь мне сделать это.

Она придвигается ближе, прижимаясь сиськами к моей руке, и начинает распутывать цепочку, которую я так и не снял. Мой взгляд мгновенно находит ее рот. Она впивается зубами в пухлую нижнюю губу, сосредоточившись на поставленной задаче.

Не буду врать, она чертовски мила, когда серьезна.

Что, блядь, я только что подумал?

– Это твоя мама сделала? – Она отстраняется, выводя меня из задумчивости.

Я не уверен, что хочу идти туда с ней.

Или с кем-то еще.

Я не отвечаю сразу, раздумывая, не позволить ли ей увидеть еще больше моей темноты. Если честно, она уже видела за одну ночь больше, чем большинство моих друзей.

– Я заметила, что у Ксавье тоже есть такая, – добавляет она.

– Да. Она подарила нам одинаковые цепочки на мой восьмой день рождения. – Я делаю паузу, в горле поднимается горькая насмешка. – Прямо перед тем, как она села в лодку и погибла.

Мой мрачный юмор, похоже, пугает ее, потому что она не смеется. Вместо этого она смотрит на меня с душераздирающей жалостью, и от взгляда ее глаз мне хочется взять страницу из справочника моего старика и швырнуть куда попало.

– В твой день рождения? – прохрипела она.

Я сморщился.

Я не удивлен. Это обычная реакция, когда я говорю людям, что мама подарила мне на день рождения поездку на яхте. И я не могу их в этом винить. Представьте себе, что ваша мама умирает в ваш день рождения, потому что согласилась прокатиться на яхте ради вас.

Черт, мне бы стало жаль себя.

– Это в тот день, когда она подарила тебе Лекси? – спрашивает Диа.

Я вскидываю бровь.

– Тео сказал мне, что она – подарок твоей мамы, – говорит она.

Этот болтун.

– Вообще-то, это было накануне.

Улыбка растягивается на ее губах. – Ты, наверное, был так счастлив.

Я киваю. – На седьмом небе от счастья. Я умолял родителей завести собаку с тех пор, как был достаточно взрослым, чтобы знать, что такое собака.

– И как они тебе рассказали?

Теперь улыбаюсь я.

– Мама сказала, что во дворе меня ждет сюрприз. Я был так чертовски взволнован. Они оставили Лекси на террасе, но пока их не было, она стала гоняться за белкой и ушла. Я выбежал из дома и нашел мертвую белку.

С днем рождения меня.

Она хихикает. – И как ты отреагировала?

Я смеюсь. – На секунду я точно задумался, не подарила ли мне мама мертвое животное.

Воспоминания проносятся сквозь меня.

– Но потом я увидел ее.

Я никогда не забуду, как Лекси бежала ко мне в тот день. Я сразу понял, что этот очаровательный щенок и убийца белок станет моим лучшим другом.

– Вот почему ты так ее оберегаешь. Потому что мама подарила ее тебе, – говорит она.

– Трудно не заботиться. Я обещал маме, что буду заботиться о ней, несмотря ни на что. Я поклялся, что буду ее защищать.

Всегда

.

Наступает минута молчания.

– Твоего отца зовут Хэнк. – Это звучит не как вопрос, а как утверждение.

– Да?

– А твою маму звали Нора, верно?

Я киваю.

Мгновенно ее глаза загораются.

Она видела их дерево, не так ли?

То, на котором вырезаны их инициалы?

Это единственное, что имеет смысл.

– Ты знаешь, люди говорят, что мост проклят. – Я сменил тему, пока она снова не начала меня допрашивать. – Легенда гласит, что каждая заблудшая душа, которая пройдет по мосту, встретит трагический конец.

– А ты как думаешь? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами. – Обычно я бы сказал, что это полная чушь, но... после того, что произошло сегодня ночью, проклятие не кажется таким уж надуманным.

– В том-то и дело, что проклятие. – Она переворачивается на бок, уделяя мне все свое внимание. – Их можно снять.

Я делаю то же самое.

– Только герои снимают проклятия, Гем. А я не герой.

Наши глаза встречаются, и я ищу на ее лице проблеск сомнения.

Но ничего нет.

Все в этом богом забытом городе смотрят на меня как на ущербного. Не подлежу помощи.

Все, кроме нее.

– Неужели ты ничему не научился в сказках, Ричардс? Мы редко становимся героями до конца истории.

Мой рот открывается.

Ей пришлось вытаскивать мою задницу с моста, на который я забрался добровольно, а она все еще верит в меня. Она видит то, чего нет. Будет больно, когда она упадет со своего облака.

– Моя очередь, – говорю я. – Почему ты пошла за мной?

Она на секунду замирает, в ее карих глазах плавают крупинки страха.

– Мне просто было любопытно.

Я фыркнул. – Чушь.

– Я не вру. – Она переворачивается на спину.

– Неправильный ответ. Попробуй еще раз. – Я вытягиваю из нее правду.

– Господи, ну ладно. Я волновалась за тебя. Я волнуюсь за твою безрассудную задницу – это очень важно.

Я уже знал это, но мне приятно слышать, как она это говорит.

– Послушай, Гем... Если ты одержима мной, просто скажи об этом.

Она издала горький смешок.

– О, это грандиозно со стороны парня, который чуть не задушил кого-то до смерти за то, что тот говорил обо мне.

Черт. Она меня раскусила.

Финн: 0.

Гем: 1.

– Я бы его не убил.

Это ложь.

Я не стал бы убивать его специально, но я

отключился

, когда он говорил о том, что делал с ней эти вещи. Кто знает, что было бы, если бы она не появилась.

– Если ты одержим мной, так и скажи. – Она дает мне попробовать мое собственное лекарство.

Я уже готов ответить, когда она убирает прядь волос за ухо.

Мои кулаки тут же сжимаются в тугие шарики.

Что за хрень?

Что это?

У нее на руке порез. Длинный, глубокий красный порез, тянущийся от запястья до локтя.

– Кто это с тобой сделал? – Слова вылетают изо рта прежде, чем я успеваю моргнуть.

Она бросает взгляд на свою руку, мгновенно садится и прикрывает рану ладонью. – О, это? Ничего страшного. У меня это было вечность.

Она по уши ушиблена.

Раны выглядят свежими.

Боже, это из-за меня, да?

Наверное, она поранилась, когда пыталась меня поднять. Я быстро сажусь и беру ее руку в свои руки, чтобы рассмотреть поближе.

– Не ври мне, блядь, – прохрипел я.

Она сразу понимает, что попалась. – Мне даже не больно.

В ответ я слегка сжимаю ее руку в районе раны, и она вздрагивает.

Лгунья

.

– Не надо было мне идти на этот чертов мост. – Я со вздохом опускаюсь обратно на траву.

Какого черта я так злюсь?

Почему, черт возьми, меня это волнует?

– Не делай этого. – Она снова ложится, отводя мое лицо в сторону. Наши глаза снова встречаются, но мои пылают от ярости.

– Не надо себя корить. Если бы я знала место, где встретились мои биологические родители, я бы сразу туда приехала, – признается она.

Я ухватился за возможность сменить тему, чтобы отвлечься от ее раненой руки. Пока я не вышел и не задушил кого-нибудь еще.

– Ты мало о них знаешь, да? – спрашиваю я.

– Ничего, – поправляет она. – Не пойми меня неправильно, я до смерти люблю своих родителей, но мне все равно интересно, понимаешь?

– Почему бы тебе просто не спросить их?

– Наверное, я не хочу показаться сволочью? Они сделали для меня все, а я вот хочу узнать побольше о тех, кто меня сдал. – Она делает паузу. – Ну, технически, моя мама умерла, так что она не могла обо мне заботиться, но мой отец точно не рыскал по планете, чтобы найти меня.

– Может быть, он не знает.

– Разве плохо, что я надеюсь, что ты прав? – Она пожевала нижнюю губу, и мой член дернулся в штанах.

Черт побери, я думал, что все это «перестань представлять себе ее сиськи, подпрыгивающие перед моим лицом» уже пройдено.

Очевидно, я ошибался.

– Не. Если он знал, то он говнюк, который бросил свою дочь. Если не знал, то надежда есть, – успокаиваю я ее.

Она улыбается благодарной улыбкой, как будто ей нужно было подтверждение того, что она не ужасный человек. Забавно, но она – наименее ужасный человек из всех, кого я встречал.

Солнце уже почти взошло, небо окрасилось в розовый, оранжевый и красный цвета. Следующую минуту мы наблюдаем за тем, как матушка-природа делает свое дело.

– Ты сказал что-то раньше... – Ее голос дрожит, как будто то, что она собирается сказать, пугает ее до смерти. – Это дерьмо не доставляет удовольствия, если только оно не убивает тебя?

Я киваю.

Она резко вдыхает, чтобы сдержать свое волнение. – Так вот почему ты меня поцеловал? В ту ночь в винном погребе? Потому что я на вкус как яд?

Справедливый вопрос, но я немного шокирован тем, что у нее хватило смелости затронуть эту тему.

– Я поцеловал тебя, потому что ты единственная, что не...

Ее рот приоткрылся от моего признания.

– Подожди, ты хочешь сказать, что абсолютно ничего не приносит тебе радости?

– Я говорю, что вещи, которые приносят мне радость, также приносят мне чувство вины.

Я полагаю, что ее вновь обретенная смелость иссякла, пока она не положила дрожащую руку мне на живот и не втянула в себя воздух.

– Даже так?

Я уверен, что сплю, когда ее пальцы скользят к моей промежности. Мой взгляд встречается с ее взглядом, и обещания, которые я давал себе, никогда больше не прикасаться к ней, вспыхивают ярким пламенем.

Технически, это она прикасается ко мне.

Но это ведь не считается, правда?

Ее щеки ярко покраснели, зрачки расширились, а грудь двигается вверх-вниз в угрожающем темпе.

Она хочет этого.

Мой член набухает, когда она начинает играть с поясом моих брюк.

Нет. Блядь. Не надо.

Я сказал, что с меня хватит.

Что она слишком хороша, слишком чиста для меня.

Что она не заслуживает того, чтобы ее ломали.

– Диа, – предупреждаю я в слабой попытке отпугнуть ее, но она хлопает ресницами, так болезненно не понимая, на какую опасную дорогу она ступает.

– А как же это? – заикается она, просовывая руку в мои брюки и выманивая стон откуда-то из глубины моего горла. – Ты чувствуешь себя виноватым?

Детка, ты даже не представляешь...

Все ставки сделаны, когда она накрывает мой член поверх трусов и сжимает. Ее прикосновения робкие и нежные. Она ласкает меня так нежно, что это сводит с ума.

Не делай этого с ней, кричит моя совесть, но тело отказывается натягивать шнур паники.

А мой рот?

Мой рот – предатель.

– Черт, ты меня убиваешь. – Я откидываю голову назад, ненавидя себя за то, что знаю, чем закончится эта история. Я собираюсь взять все, что эта девушка может дать.

Пока не останется ничего.

Пока она не станет такой же пустой, как и я.

Она вытаскивает руку из моих брюк, упираясь пальцами в мой пресс. – Это нормально? Я могу остановиться, я...

Я не обдумываю свой следующий шаг, хватаю ее кулак и засовываю его внутрь трусов. Ее маленькая неуклюжая рука мгновенно обхватывает мой член, и мои бедра дергаются вперед от прикосновения. Она начинает теребить меня вверх-вниз, ее хватка становится все крепче и крепче, когда она проводит кулаком по головке моего члена, затем обратно к основанию.

– О, черт, – простонал я сквозь стиснутые зубы. Похоже, она не знает, что делает, должно быть, она давно не была с парнем, и это еще больше заводит меня. Я вздрагиваю, когда она сжимает меня слишком сильно.

– Я сделала тебе больно? – Она паникует, сильная, дерзкая девушка, чей громкий рот я уже успел оценить, похоронена глубоко под горой неуверенности в себе.

Она начинает вытаскивать руку из моих штанов, но я могу умереть от серьезного приступа синевы яиц, если она сейчас остановится.

– Не останавливайся, блядь. – Я практически умоляю ее в этот момент, и, возможно, мне было бы наплевать, если бы ее рука не была такой приятной на ощупь.

Самое ужасное, что мне хорошо, потому что это она.

Она продолжает свою откровенно неловкую работу руками в течение нескольких минут, и если бы это была любая другая девушка, прикасающаяся ко мне, я бы, вероятно, счел ее технику «не очень».

Она сдерживается, она в плену у собственной головы.

Ей нужно перестать думать об этом.

Она задыхается, когда я тянусь к ее волосам и прижимаюсь ртом к ее рту. В том, как я целую ее, есть отчаяние, и это похоже на грех. Как будто я развращаю ангела, обеспечивая ей место в аду

. Увлекаю ее за собой...

Я слегка покусываю ее нижнюю губу, массируя череп, чтобы помочь ей расслабиться, и она постепенно ослабляет свою крепкую хватку на моем члене. Мой язык высунулся, чтобы лизнуть шов ее рта, и она открылась мне, застонав в ответ на мои губы, а я дернул ее за запястье и притянул ближе.

Я мгновенно прижал ее к себе, ее правая нога перекинулась через мои бедра, а она продолжает пытаться дрочить мне в трусах.

– Скажи мне, что делать, – прохрипела она мне в рот.

Я могу кончить от одного этого.

Да, блядь, я покажу тебе, что делать.

Продолжая целовать ее до умопомрачения, я одной рукой спускаю штаны, а другой путаюсь в ее кудряшках. Мой член упирается в живот, кончик шлепает по прессу, когда с меня сползают трусы.

Я настолько тверд, что это просто пытка.

В следующую секунду она прерывает поцелуй и смотрит на меня с любопытством в глазах. Я прекрасно знаю, что это не из-за моего размера, скажем так, у меня никогда не было проблем в этом плане и это наводит меня на мысль, что мой член – первый, который она когда-либо видела.

Черт, она что, девственница?

Не-а.

Не может быть.

Я всегда предполагал, что у нее был хотя бы один парень. Я имею в виду, ради всего святого, посмотрите на нее, но ее неуклюжая работа руками и то, как она пожирает мой член глазами?

Я начинаю думать, что она не просто заржавела.

Подожди... а что если винный погреб...

Нет, не может быть, чтобы это был ее первый поцелуй.

Вопросы вылетают у меня из головы, когда она тяжело сглатывает и обводит кулаком мой ствол.

– И что теперь? – спрашивает она.

– Плюнь в руку, – инструктирую я, и ее щеки вспыхивают, но она подчиняется, сплевывает в ладонь и снова опускает кулак на меня. Я стону, наблюдая за тем, как она ускоряется и опускается по моей длине, ощущения уже в сто раз лучше, чем когда я был заперт в трусах.

Я представляю, как трахаю каждую ее дырочку, как проникаю в ее, возможно, девственную пизду, и черт...

Я начинаю дрожать.

Дрожу между ее пальцами.

– Блядь, Диа. Мне нужен твой рот. Дай мне свой рот, детка. – В собственных ушах я звучу как маленькая сучка в агонии, и не сомневаюсь, что для нее я должна звучать еще хуже. Я не жду от нее этого. Если я прав и она девственница, то она может быть не готова к минету.

Я почти теряю рассудок, когда она встает на колени рядом со мной и засасывает головку моего члена в рот.

Да, я готов.

Прощайте, мои яйца.

Она робко делает мне минет, погружаясь в меня дюйм за дюймом, пока случайно не захлебывается.

– Правильно, детка, – ворчу я, накручивая ее слегка влажные волосы на кулак.

Она стонет от моего комментария, и мне приходится задействовать все свои силы, чтобы не трахнуть ее в рот. Я мысленно беру назад все свои слова о том, что она девственница, когда она обводит меня языком.

Она никак не может так сосать мой член.

Это не может быть ее первый раз.

Я вижу на заднем плане восходящее солнце, когда ее голова покачивается вверх-вниз с каждым движением языка. Мне хочется дать себе пощечину, когда я с силой надавливаю на ее голову и заставляю ее задыхаться.

Какого черта я делаю?

Она тут же отстраняется, ее взгляд говорит о том, что я зашел слишком далеко. – Еще раз так сделаешь, и я откушу его.

Я вовремя убираю руку с ее волос. – Черт, прости. Ты хочешь остановиться?

Я ожидаю, что она оставит меня в подвешенном состоянии или выполнит свое обещание и откусит мне член, но она не делает этого, не решаясь принять мои извинения. Но я уже теряю стояк. Осознание того, что я заставил ее ввязаться в то, что ей было не по душе, портит настроение, и она замечает, что мой член уменьшается.

– Я не говорила, что хочу остановиться. Только не дави больше на мою голову. – Она подводит черту и снова проводит языком по головке моего члена.

Моя эрекция восстановилась в микросекунду, и, черт возьми, я никогда не думал, что меня может так завести девушка, которая меня отчитывает. Большинство девушек, с которыми я был, не ставили ограничений. Они смотрели на меня с моими яйцами во рту, захлебываясь всевозможными папиными проблемами, практически выпрашивая хоть капельку моей ласки.

Но она не поступилась своей моралью ради моего одобрения, и это дерьмо – самая сексуальная вещь, которую я когда-либо видел в своей жизни. Я откидываю голову назад, когда она делает то, чего я никак не ожидал.

Она с готовностью делает мне глубокий горловой минет.

И тут я понимаю. Дело не в том, что она не хотела этого делать, она просто не хотела чувствовать, что у нее это отняли. Я вздрагиваю, когда она поднимает на меня глаза, в ее взгляде бушует огонь и непередаваемое удовлетворение.

Она вкушает это дерьмо.

Ей

нравится

, когда я нахожусь в ее власти.

Я знаю, что нахожусь в нескольких секундах от взрыва, когда ее кулак присоединяется к ее языку.

– Блядь, Диа, я сейчас взорвусь в твое гребаное горло. – Я сжимаю челюсти, давая ей шанс отстраниться, пока не стало слишком поздно. Я подумал, что самое меньшее, что я могу сделать, это предупредить ее, чтобы она сама приняла решение, но она не сдвинулась с места.

Вместо этого она снова захлебывается моим членом.

– Тогда сделай это.

Святое. Блядь. Дермо.

Следующее, что я помню, это то, что я кончаю ей в рот, жадно двигая бедрами и пачкая невинность, которую я поклялся защищать менее часа назад. Кажется, я никогда в жизни не кончал так сильно. Серьезно. Полковник может объявить забастовку после этого.

Я еще дергаюсь в конвульсиях, когда она с хлопком отрывает свой рот от моего кончика. Я смотрю, как она глотает мою сперму, вытирая каплю со рта указательным пальцем.

Господи, где ты прятал эту девушку?

Опустившись на колени, она откидывается на пятки, ее черные локоны в беспорядке, а полные губы блестят от желания. Мы обмениваемся взглядами, и страх, прорезавший ее глаза, говорит мне все, что мне нужно знать.

Она не единственная, кто на мгновение отключился от реальности. Некоторое время мы не разговариваем, и это молчание кажется решающим. Я едва успел засунуть свой полутвердый член обратно в штаны, как она выдает: – Это та часть, где ты убегаешь.

И она права.

Я

всегда

бегу.

Я бежал в тот день в винном погребе.

Я бежал в тот день, когда ласкал ее пальцами у двери ее спальни.

Если последние десять лет и научили меня чему-то, так это тому, что я чертовски хорошо умею убегать, когда все становится реальным. Но сейчас в моем теле нет ни одной косточки, которая хотела бы сбежать.

Без всякого предупреждения я хватаю ее за запястье и тяну на себя. Она падает мне на грудь, ее голова прижимается к моему животу, а я обхватываю ее талию своей рукою, покрытой чернилами. В течение следующих тридцати минут она не произносит ни слова.

Затем я замечаю, что ее дыхание становится регулярным.

Она уткнулась носом в мою шею и мирно спит в моих объятиях, как ягненок на заклании. Она говорит, что я должен бежать. Но сегодня я доказал, что готов запятнать даже самые добрые, самые добродетельные души, лишь бы получить свою порцию...

И если кто и должен бежать?

Это она.