Глава 17

Даймонд

Миллион сценариев проносится в голове, пока я тенью иду по кровавому следу к подъездной дорожке. На стоянке только одна машина. Финна. Черная машина стоит там же, где стояла, когда я уходила в продуктовый магазин.

Он дома.

Он был дома все это время.

Боже, что, если эта кровь – его?

Паника пронзает все мое тело, как лава, когда я поднимаюсь на вершину холма, и ужасная сцена, представшая перед моими глазами, выжимает кислород из моих легких.

Она повсюду.

На лестнице.

На крыльце.

На половике.

Кровь прокладывает путь к входной двери, в центре стекла – кровавый отпечаток руки.

Мне войти?

Вызвать полицию?

А вдруг там кто-то ранен?

О, Боже. Лекси.

Она уже так слаба и уязвима.

Пульс учащается с каждым шагом, я тянусь к ручке, стараясь не задеть пятна крови на двери, и открываю ее. В доме стоит мертвая тишина, когда я вхожу в холл и иду по кровавому следу в основное пространство.

Мне хочется позвать Финна или Лекси, но я не могу решить, будет ли правильным поставить в известность о своем присутствии возможного серийного убийцу. Я едва успеваю шагнуть на кухню, чтобы взять нож, как выглядываю в окно и замечаю их на заднем дворе.

И тут моя душа покидает тело.

Я вижу Финна, стоящего на коленях на террасе, его рубашка, руки и предплечья в крови, но самое страшное...

Лекси лежит у него на руках.

Она не двигается, из ее живота течет кровь.

Нет.

О, Боже, нет.

– Лекси! – Я в мгновение ока бегу к Финну, падаю на землю и бьюсь коленями о бетон. Мое белое платье тут же пропитывается кровью, стекающей по моим ногам.

– Где твои ключи? – первое, что говорит мне Финн.

Его кожа бледная, а глаза налиты кровью.

Он в шоке.

Мое молчание приводит его в ярость. – Я спрашиваю, где твои чертовы ключи? Я не могу найти свои. Я не могу найти свои ключи. Дай мне свои ключи, – повторяет он как сумасшедший.

Лекси еще дышит, но с трудом.

– Что случилось? – кричу я, чувствуя вкус своих слез в горле, и снимаю куртку, которую набросила поверх платья.

Я прижимаю куртку к ране Лекси, не в силах дышать из-за сильных слез. Она скулит от боли, каждый ее выдох – это борьба.

Тем временем Финн совсем выбился из сил.

– Дай мне свои ключи. Мы должны отвезти ее к ветеринару. Нам нужно...

– Финн! Что, черт возьми, произошло? – Я вывела его из задумчивости.

– Я... я не знаю. Мы возвращались с прогулки, и какой-то мудак сбил ее, – судорожно говорит он.

– Ее сбила машина? – пробурчал я во всю мощь своих легких.

Финн слегка кивает, а травма в его глазах дает понять, что это абсолютный максимум боли, который может выдержать человек.

– А потом он просто уехал, – добавляет он.

Я подношу ладонь ко рту, осознавая...

Это был наезд.

Финну пришлось тащить ее на руках до самого дома после того, как ее сбили у него на глазах. Вероятно, он забежал в дом, ища помощи, когда не смог найти свои ключи.

– Ты вызвал полицию?

– Они уже едут, – подтвердил он. – Дай мне свои чертовы ключи, Диа!

Мой плач переходит в истерику, когда Лекси становится холодной, ее карие глаза наполняются слезами. Ее хныканье становится все громче, и я на мгновение зажимаю ее лицо между ладонями. Она напугана. Смотрит на меня так, словно ждет, что я спасу ее. Чтобы облегчить ее боль.

Она не выживет.

И у нас точно нет тридцати минут, чтобы добраться до ветеринара.

Паника полностью овладела Финном. – Диа, ради всего святого, мы теряем время.

– Финн. – Я вцепилась в его лицо. – Посмотри на меня. Она была бы мертва к тому времени, как мы туда добрались.

Но ему не нравится мой ответ.

– Нет. Нет. Ты лжешь. – Он качает головой. – С ней все будет в порядке. С тобой все будет хорошо, детка. С ней все будет хорошо, правда? – Он умоляет меня солгать ему.

Я понимаю, что время на исходе, когда ее дыхание становится поверхностным и отчаянным, а тело дрожит. Из ее глаз вытекает слеза, и я глажу ее, пытаясь принести ей хоть каплю утешения. Она слизывает слезу с моей щеки, чтобы утешить меня, но от этого я плачу еще сильнее.

Воспоминания о том, как она прижималась ко мне, когда мне было грустно, заставляют мое сердце сжиматься в груди. Все ночи, которые она провела, засыпая рядом со мной. Весь смех, прогулки, улыбки.

Благодаря этой собаке я дожила до конца лета.

Задыхаясь от рыданий, я целую золотистого ретривера в макушку и шепчу: – Прощай, милая девочка.

– Нет, она не умирает, – огрызается Финн.

Я хочу провести последние минуты жизни Лекси на руках, но смотреть на Финна? Увидеть в его глазах душевную боль? Я знаю, что он нуждается в прощании больше, чем я. Ему нужно быть с Лекси, пока он еще может.

– Ты должен попрощаться! – кричу я, и Финн моргает на меня, изо всех сил борясь со слезами.

– Прекрати! Прекрати, блядь, говорить это. С ней все будет хорошо. Она... Она не может умереть.

Я никогда раньше не видела, чтобы этот мальчик плакал, да что там, я вообще почти никогда не видела, чтобы он чувствовал, но сейчас его гордость не имеет значения.

– Финн, не отпускай ее так, – призываю я, понимая, что скоро у нас не останется времени. – Ты ей нужен.

Это и делает свое дело.

Эмоции в считанные секунды возвращаются в глаза Финна, стены, которые он возвел вокруг себя, разрушаются кирпичик за кирпичиком. Словно десять лет подавления своих чувств закончились, когда он поднял на меня глаза, и правда обрушилась на него.

Его девочка умрет.

Собака, которую мама подарила ему, когда ему было восемь лет.

Она умрет.

Страх впивается в него своими когтями, как только он возвращается в реальный мир.

Тогда он теряет самообладание.

Он испускает душераздирающий крик агонии, слезы текут по его щекам, когда он утыкается лицом в шею Лекси.

– Пожалуйста, не забирайте ее. Пожалуйста... – Он всхлипывает в ее мех, прижимая ее к себе всеми силами. – Мне так жаль, Лекс. Господи, прости меня.

Он говорит это так, будто во всем виноват он сам.

Как будто он как-то подвел ее.

Паника захлестывает его, когда ее глаза начинают закрываться, дыхание замедляется, и она издает последний хнык.

– Нет! – Финн прижимает ее голову к своей груди. – Нет, нет, нет. Не оставляй меня, Лекс. Пожалуйста.

А потом ее не стало.

Она просто... умерла в его объятиях.

И когда вдалеке раздаются полицейские сирены, постепенно увеличивая громкость, я точно знаю...

Часть Финна тоже только что умерла.

***

– Они закончили. – Мой голос – всего лишь шепот, когда я кладу трубку телефона, нанятого мистером Ричардсом специалиста по уборке места преступления – как ни странно, крови было достаточно, чтобы воспользоваться их услугами.

Финн не двигается ни на дюйм, его взгляд устремлен на время на приборной панели автомобиля, и он что-то бормочет себе под нос.

Думаю, он считает?

Считает, сколько часов прошло с тех пор, как она нас покинула?

Ответ –

пятнадцать

.

Пятнадцать часов прошло с тех пор, как служба по утилизации животных погрузила тело Лекси в кузов машины и увезла ее. Завтра первым делом ее кремируют.

Финн не проронил ни слезинки с тех пор, как полиция оторвала его от ее трупа. Он словно переключился на автопилот, навсегда перекрыв тот клапан, который был открыт, когда он развалился на заднем дворе.

К обеду о наезде знал весь город. Все началось с нескольких любопытных соседей, а потом превратилось в горячую сплетню, которую вдовы и бабушки обсуждали за чаем.

Мои отцы завалили меня звонками, спрашивая, почему Финн, по слухам, стал свидетелем этого злодеяния, когда он должен был уехать на лето.

В итоге я сказала, что он вернулся в город накануне, и они сочли это вполне приемлемым, учитывая, что завтра у меня все равно последний день. Я знаю, что в конце концов мне придется признаться, но сейчас я не могу иметь с ними дело.

Поместье Ричардсов было окружено полицией менее чем через минуту после того, как Лекси испустила последний вздох. Можно было подумать, что полицейское управление Силвер-Спрингс задействовало все имеющиеся у них машины. И что самое ужасное?

Дело было даже не в Лекси.

Им не было никакого дела до семейной собаки, истекающей кровью у нас на глазах. Причина, по которой их так много, в том, что «несчастный случай» выглядел личным.

Рассчитано

.

Финн сказал, что заметил серую машину с тонированными стеклами, которая следовала за ними почти всю прогулку. Что еще хуже, Лекси была не в лучшей форме, так что он не смог бы точно бросить ее на улице, чтобы потерять.

Он только что убедил себя в том, что у него паранойя, когда они с Лекси начали переходить улицу, чтобы добраться до дома. Затем водитель нажал на газ и на полной скорости врезался в них.

Финн едва успел отпрыгнуть в сторону.

Шериф Дэниелс сообщил, что это уже не первый случай, когда семья Финна становится объектом нападения. По всей видимости, после исчезновения Норы Ричардс было немало инцидентов: порча имущества, попытки взлома, даже угрозы похищения детей.

Мистер Ричардс предлагал награду в миллион долларов тому, кто найдет его жену, когда еще была надежда, что ее найдут живой. Ее тело так и не было найдено, и они решили, что, возможно, она каким-то чудом выплыла на берег или ее вынесло на берег течением.

Массовое освещение в средствах массовой информации и разбрасывание крупных денежных сумм перед менее удачливыми людьми в конце концов привлекли к семье слишком большое внимание.

Некоторые считали, что вознаграждение спрятано где-то в их особняке. Другие считали, что они сделают банк, вломившись в дом и украв все дорогое, что попадется им под руку, еще лучше, если это «дорогое» окажется один из детей... Неудивительно, что полиция уделяет этому делу повышенное внимание.

Мистер Ричардс был в ярости, когда узнал об этом. Он заказал билет домой, как только с ним связались полицейские. Насколько я поняла, он готов приложить все усилия, чтобы найти ублюдка, который так поступил с Лекси.

– Финн? Ты меня слышал? Мы можем идти домой. – Ложь тут же просится на язык.

Домой

.

Я не уверена, что этот дом когда-нибудь снова почувствует себя его домом.

– Уже почти полночь. Тебе нужно отдохнуть. – Я кладу руку ему на плечо, и он вздрагивает, бросая на меня обвиняющий взгляд, который подразумевает, что я вытащила его из его безопасного места.

То место в его голове, где он любит прятаться.

Темный угол, где ничего не болит, ничего не кровоточит и ничего не умирает.

Он не хочет возвращаться, но он прятался в этом месте с тех пор, как его мама попала в аварию. Мне удалось вытащить его в тот день на мосту. И еще раз сегодня утром, когда он прощался с Лекси.

Я больше не позволю ему уйти.

– Финн? – шепчу я, настойчиво тянусь к его руке, которая нервно дергается у него на коленях. – Ты можешь отвезти меня домой? Пожалуйста?

Я уговорила его покататься, пока уборщицы приступят к работе, и мы уже несколько часов стояли на парковке у источников. Подумать только, город обязан своим названием этим источникам. Черт возьми, они знамениты в Северной Каролине, но здесь прошло всего два часа, а я насмотрелся на них за всю жизнь.

Рука Финна ледяная, и я обхватываю пальцами костяшки его пальцев, пытаясь передать ему часть своего тепла. Он не реагирует и не отвечает мне взаимностью, но он снова выглядит живым, как будто только что нырнул обратно на землю, а это больше, чем я могла сказать минуту назад.

Наконец, он слегка кивает, возвращаясь в мир, который он готов убить, чтобы покинуть, и зажигает двигатель.

Поездка домой настолько же напряженная, насколько и спокойная.

Никто из нас не произносит ни слова, но страх, который мы разделяем, ощутим. Мы оба боимся войти в дом и понять, что сегодняшний день был настоящим. Что Лекси не прибежит к нам, как только мы ворвемся в дверь.

Потому что ее нет.

Потому что она мертва.

Мы остаемся у дома больше пяти минут, у обоих не хватает сил сделать первый шаг. Пока желание пописать не заставляет меня действовать, и я рывком открываю дверь машины. Финн не следует за мной, но я и не настаиваю.

Он войдет внутрь, когда будет готов.

Кровь на дверной ручке исчезла.

Как и кровавый отпечаток руки.

Но образы в моей голове слишком свежи, чтобы их стереть.

Воздух задерживается в легких, когда я вхожу в темный дом. Запах отбеливателя обжигает ноздри, когда я вхожу в прихожую и включаю свет. Я сосредоточенно смотрю перед собой, направляясь на кухню.

Я боюсь увидеть что-то от Лекси.

Боюсь разбиться от горя.

Когда я поворачиваю за угол, мое внимание привлекает ее кровать, заваленная ее любимыми игрушками.

Я все еще вижу, как она смотрит на меня своими большими карими глазами и высунутым языком. Я вижу ее виляющий хвост, когда она бежит ко мне и лижет мое лицо, переполненная радостью. Мои глаза тут же затуманиваются слезами, и я бросаюсь в сторону ванной, чтобы Финн не застал меня в момент срыва.

Я остаюсь там, рыдая в ладоши, более пяти минут. Пока не услышала, как закрылась входная дверь.

Финн нашел в себе мужество выйти из машины. Это уже начало. Но я знаю, что самое трудное – это то, что будет дальше: увидеть ее вещи, почувствовать ее отсутствие, жить с ее призраком.

Я начинаю вытирать тушь и макияж, окрасившие мои щеки, но останавливаюсь при звуке быстрых шагов, проносящихся по первому этажу. Куда он так торопится?

Раздается грохот.

Двигается мебель.

Как бы мне ни хотелось выйти к нему, я бы предпочла больше не быть перед ним сопливой и плаксивой.

Я должна быть сильной.

Кто-то из нас должен это сделать.

Через несколько минут мне удается взять себя в руки и выйти из ванной на кухню. Его здесь нет. Оглядев комнату, я решилась зайти на кухню.

– Финн?

Никакого ответа.

У меня чуть челюсть на пол не упала, когда я выглянула в окно и увидела, что он неподвижно стоит на заднем дворе, а у его ног лежит куча неизвестных вещей. Я замечаю, что он что-то держит в руках.

Красную банку.

У меня замирает сердце.

Неужели это...

бензин

?

В состоянии повышенной готовности я распахиваю дверь террасы и мчусь к нему, ничуть не удивляясь отсутствию эмоций на его лице. Его лесные глаза пусты, холодны и призрачны, он смотрит перед собой и обдумывает свой следующий шаг.

– Финн, что ты делаешь? – В моем голосе смешались паника и шок. Он не обращает на меня никакого внимания, как будто находится в каком-то трансе, и начинает поливать бензином груду вещей перед собой.

И тут я понимаю...

Это вещи Лекси.

Ее лежанка, ее любимые игрушки, ее одеяла.

Все, что они когда-либо покупали для нее.

– Финн. – Я дергаю его за рубашку. – Финн, не делай этого.

Кажется, ничто не может привлечь его внимание.

– Финн,

черт возьми.

Только тогда он смотрит на меня, и боль, которую я видела в его глазах, когда Лекси испустила последний вздох, становится не более чем смутным и далеким воспоминанием.

– Ей это больше не понадобится, – произносит он.

Затем он поворачивается и бежит к дому. Я слежу за каждым его шагом, умоляя его выйти из этого состояния, пока он начинает одержимо обыскивать кухню.

– Что ты ищешь? – кричу я, хотя в глубине души уже знаю ответ. Через несколько секунд он находит то, что искал. Я вскакиваю на его пути, когда он мчится к двери на задний двор с коробком спичек в руке.

Он настолько не в себе, что я не удивлюсь, если он случайно подожжет дом.

– Посмотри на меня. – Я вцепилась в его воротник и попятилась назад, когда он попытался продолжить идти. В моей груди вспыхивает надежда, когда его рука летит к моей пояснице, чтобы удержать меня от падения. В нем еще осталась человечность.

Хоть капля.

Он не сводит глаз с кучи вещей на заднем дворе, уклоняясь от моего взгляда, как от заряженного пистолета.

– Посмотри на меня! – кричу я, обхватывая его лицо обеими руками и позволяя нашим глазам встретиться. – Это не вернет ее.

Он тяжело сглатывает.

Я вижу тебя.

Ты все еще там.

Вернись.

– И держать ее дерьмо в доме тоже не получится, – говорит он, его голос ровный, и отцепляет мои руки от своей челюсти.

Я не даю ему открыть заднюю дверь.

– Финн, пожалуйста. Это безумие.

– Уйди с дороги, – предупреждает он сквозь стиснутые зубы.

– Нет! – Мой крик пронзителен, почти оглушителен. – Это неправильный способ справиться с проблемой, и ты это знаешь.

– Тогда как? – огрызается он, в его голосе слышны отчаяние и страдание, от которых у меня защемило сердце. – Как мне продолжать? Как, черт возьми? Она мертва, Диа. Я должен был защитить ее. Я... я обещал маме...

С этими словами он поднимает меня с земли за талию и уносит с дороги, словно я невесомая.

Не успеваю я опомниться, как он уже выходит за дверь.

Я следую за ним к куче воспоминаний на земле, мое зрение расплывается от слез, когда он открывает коробку и зажигает спичку. Дальше я жду. Это все, что я могу сделать. Затаив дыхание и зажмурив глаза, я жду, когда он уничтожит огромную часть своей жизни, чтобы не разбираться с этим.

Но он так и не делает этого.

Я открываю глаза и вижу Финна, его руки безвольно свисают вниз, а зажженная спичка зажата в дрожащем кулаке.

Он не может заставить себя сделать это.

– Бляяяять, – кричит он.

Он злится на себя.

Как будто он думает, что его неспособность стереть ее из памяти делает его слабым.

Затем, в слепой ярости, он гасит спичку и бросает ее на траву. Я едва успеваю перевести дух, как он снова бросается к дому.

Я не упускаю случая проследить за ним до лестницы, клянусь, в моей должностной инструкции должно быть написано: «Преследую Финна Ричардса». Я следую за ним до его спальни, где он открывает шкаф и достает бейсбольную биту.

Мы встречаемся взглядами, но он слишком далеко зашел, чтобы увидеть мольбу в моих глазах.

Я вскрикиваю, когда он с размаху бьет по висящей на стене фотографии в рамке, на которой изображен он сам и его баскетбольная команда. Картина разбивается на тысячу осколков, стекло разлетается повсюду, и у меня хватает здравого смысла отступить, чтобы избежать осколков.

Он действует как сумасшедший, разбивая все на своем пути – мебель, лампы, все, что попадается на глаза. Не успеваю я моргнуть, как Финн выбегает из своей спальни в направлении двойных дверей, расположенных в конце коридора. В библиотеку.

Разрушить свои собственные вещи было недостаточно.

Он должен испортить и вещи отца.

Я стояла в стороне и позволяла ему беситься в своей комнате, потому что знала: если он не выпустит это сейчас, то утонет в горе, но я не могу позволить ему потерять то, что осталось от доверия отца.

Там есть книги первых изданий. Бесценные предметы искусства и коллекционирования, на которые мистер Ричардс, должно быть, потратил целое состояние и годы своей жизни. Финн может не видеть этого сквозь пелену ярости, но он сказал мне однажды, что все, чего он когда-либо хотел – это уважения отца...

Я не могу позволить ему сделать это.

Я ускоряю шаг, едва не спотыкаясь о собственные ноги, чтобы успеть добраться до библиотеки до того, как он нанесет непоправимый ущерб. В следующую секунду он врывается в двери, и к тому моменту, как я оказываюсь там, он уже разгребает вещи своего отца.

Я пробовала умолять его, выкрикивать его имя, стоять на его пути. Ничего не помогло. Нет, если я хочу остановить его, чтобы он не разорвал в клочья все книги здесь, мне нужно сделать что-то радикальное.

Я напрягаюсь, когда он подносит биту к хрустальной бутылке с ликером на золотой тележке, и запах спиртного доносится до входа в комнату. Я понимаю, что он нашел свою следующую жертву, когда он быстрым шагом направляется к фарфоровой вазе, выставленной на пьедестале у камина.

Как раз в тот момент, когда он замахивается, я издаю пронзительное, гортанное «Стоп!», такое, от которого можно разбить окна, и принимаю решение, которое, как я точно знаю, не войдет в историю как самый лучший момент.

Все происходит в считанные секунды.

Я прыгаю перед вазой в отчаянной, импульсивной попытке вернуть его. Я вижу страх в его глазах, когда он понимает, что его цель уже не ваза, а я.

Это я.

Я проклинаю свою оплошность, как только понимаю, что он, возможно, не сможет остановиться, и зажмуриваю глаза, готовясь к удару. Я жду и жду, но ничего не происходит.

Дрожа всем телом от страха, я заставляю себя открыть веки и вижу Финна, держащего биту в воздухе менее чем в дюйме от моего черепа. Его рот открыт, на лице застыло выражение ужаса.

Он почти ударил меня.

Должно быть, эта мысль слишком тяжела для него, потому что он отступает на шаг назад, в его взгляде читается миллион извинений. Я вижу, что ему все труднее и труднее отступать в свое безопасное место. Скоро он вообще не сможет скрывать свои эмоции.

– Мне очень жаль, – задыхается он, опуская биту.

С трудом переводя дыхание, я прижимаю руку к груди, чтобы успокоить колотящееся сердце.

– Все в порядке, – обещаю я и медленно приближаюсь к нему, не отрывая взгляда от его лица, пока тянусь к бите в его руке.

Он отпускает ее без сопротивления, и я отбрасываю ее в сторону.

– Нет, нет, это, блядь, не нормально. Я почти... – Он снова отступает назад, глаза горят от боли, и с выражением недоверия осматривает библиотеку.

Он как будто не может поверить, что сделал все это.

Его руки летят к волосам, и он зажимает пряди между пальцами, после чего падает на колени на ковер в библиотеке. Я вижу этого мальчика на коленях уже третий раз за время нашего знакомства.

Один раз это было на мосту после того, как он чуть не погиб.

Второй раз – сегодня, когда Лекси угасала в его объятиях.

Но почему-то в этот раз все по-другому.

В этот раз он как будто сдается.

Своей боли, своему горю, мне.

Затем у него начинается гипервентиляция, горе разливается по его красивому лицу, пропитывая щеки, челюсть, рот. Через несколько секунд я уже стою на коленях рядом с ним, прижимаю его лоб к своей груди и обнимаю его крепче, чем когда-либо прежде.

Он начинает дрожать в моих объятиях, его тело воет от годами игнорируемых травм. Как будто все это разом вернулось, и впервые после аварии правда настигла его.

Он потерял маму.

И Лекси.

И я не думаю, что до сих пор он позволял себе по-настоящему чувствовать это.

Его отчаяние мочит мою рубашку, но я не двигаюсь с места. Не то чтобы я могла вырваться, даже если бы захотела. Он обнимает меня так, будто от этого зависит его жизнь, уткнувшись лицом мне в шею, а его татуированные руки душат мою талию. Буря постепенно стихает по мере того, как стабилизируется его дыхание.

– Я здесь, – шепчу я сквозь слезы.

– Ты не должна быть здесь, – прямо говорит он.

В шоке я отступаю на дюйм, и он смотрит на меня налитыми кровью глазами. Я не могу заставить себя ответить, но он громко и четко читает мое замешательство и выскальзывает из моих объятий.

– Тебе не следовало возвращаться.

Его слова словно ножи.

Даже после всего этого он все еще отталкивает меня?

– Почему? – В моем голосе звучит боль.

В ответ Финн сжимает мое лицо в своих ладонях и смотрит мне прямо в глаза, в глубине его радужки мерцает что-то темное и собственническое.

– Потому что теперь я никогда больше не позволю тебе уйти.

Его рот прижимается к моему так быстро и сильно, что я теряю контроль над своими мыслями. Финн не дает мне шанса поставить свою подпись на пунктирной линии, завершая нашу сделку поцелуем. То, как он овладевает моим ртом, говорит само за себя.

Привязанность

.

Его губы, скользящие по моим, смертельно опасны, как первая рюмка алкоголика после долгих лет трезвости, но я хочу, хочу большего и даю ему это понять непроизвольным стоном. Он заставляет меня умолять о его прикосновениях, покусывая мою нижнюю губу и раздвигая языком зубы.

Я поклялась себе, что откажусь от этого парня.

Но его поцелуй – это как мазь на инфицированную рану, отвлечение, в котором мы оба отчаянно нуждаемся после того ада, через который прошли сегодня. Это безобидно. Мы просто целуемся. До тех пор, пока я не делаю ему большую V, это не должно ничего значить...

Верно?

Мое терпение лопнуло, когда он лизнул шов моего рта, захватывая мой язык своим, пока я не схватилась за его затылок, чтобы углубить нашу связь. Финн стонет мне в рот, передавая инициативу мне, когда наши языки смешиваются.

Его слова звучат в моей голове, как заезженная пластинка.

Потому что теперь я больше никогда не позволю тебе уйти.

Он это серьезно?

Он просто использует меня, чтобы пережить свое горе?

Я нахожу утешение в том, что, что бы ни случилось здесь сегодня, завтра меня уже не будет.

Я задыхаюсь, когда Финн рывком притягивает меня к себе и прижимает к себе, прижимаясь ко мне своей твердой грудью. В ту ночь, когда я нашла его стоящим у окна, он рассказал мне обо всех гадостях, которые хотел бы сделать со мной на этом ковре. И вот теперь мы здесь, целуемся, как животные, на том же самом месте.

– Ты хоть понимаешь, насколько мучительной была последняя неделя? – В его голосе звучит раздражение. – Сколько раз я чуть не сел в машину, чтобы оттащить твою упрямую задницу домой?

Мои мысли начинают метаться.

Он скучал по мне.

Он скучал по мне.

Просто он был слишком упрямым ослом, чтобы признать это. Он придвигается ближе, желая поцеловать меня еще раз, но я протягиваю руку, чтобы оттолкнуть его.

– Тогда почему ты такой козел? – Я бросаю ему в лицо его поведение. – Ты сделал все, что мог, чтобы убедить меня, что тебе все равно. Почему?

– Потому что я не хотел заботиться, – огрызается он, с сожалением произнося каждое слово. Я озадачен его рассуждениями. Так вот почему он отталкивал меня при каждом удобном случае?

Чтобы убедить себя, что ему все равно?

– Боже, Диа, ты сводишь меня с ума. – Он наклоняется ко мне, проводит губами по моей шее и посасывает чувствительную точку под ключицей. – Я не могу спать. Я не могу есть. Все, что я могу делать, это думать о тебе. И, черт возьми, я устал. Я устал прятаться. – Моя голова откидывается назад, и мне требуется все, что я имею, чтобы не отдаться ему снова.

Воспоминания о мерзких словах, которые он говорил мне, проникают в мой мозг, о бесчисленных кинжалах, которые он вонзал в мою грудь, которые трудно игнорировать.

– Недостаточно хорошо. – Я пытаюсь вывернуться из-под него, но он не поддается, обхватывая меня руками по обе стороны головы и прижимая к ковру.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал? – Отчаяние в его тоне делает меня такой счастливой, что это должно быть незаконно. – Что я мудак? Что я тебя не заслуживаю? Ладно, не заслуживаю. – Он прижимается лбом к моему, тяжело дыша. – Я не заслуживаю тебя, Даймонд Митчелл. Я не заслуживаю твоего сострадания. Я не заслуживаю этих больших карих глаз. Или этого умного рта. Я не заслуживаю ничего из тебя.

– Нет, не заслуживаешь. – Я задыхаюсь, пытаясь освободиться, и Финн еще крепче прижимает меня к себе.

– Но я хочу попробовать! – прорычал он.

Я в шоке смотрю на него.

– Я хочу попытаться быть достойным тебя. Я... Черт, просто дай мне попробовать.

Прежде чем я успеваю возразить, его рот оказывается на моем, его язык проникает между моими зубами и лишает меня всех защитных сил. Он целует меня так, словно дает клятву, обещает мне что-то своим ртом.

Я отстраняюсь. – Это всего лишь слова, Финн.

– Тогда позволь мне показать тебе. – Что-то есть в том, как он это говорит. Намек на опасность. Я напрягаюсь, когда его пальцы проходят по моему животу, оставляя за собой след из мурашек, и останавливаются возле пуговицы моих джинсов.

Он мгновенно расстегивает молнию, проводя медленными поцелуями по моему животу и бедрам. Я задыхаюсь, когда он натягивает мои джинсы и быстро спускает их с моих ног.

– Прости, прости меня, мать твою, – повторяет он, снова и снова пробираясь пальцами по бедрам к красным стрингам. Дрожь пробегает по позвоночнику, когда он широко раздвигает мои ноги и прижимается ртом к моему центру.

Его рот горячий, райский, он лижет меня вверх и вниз по ткани, все сильнее и сильнее надавливая на клитор от чего намокают мои трусики.

И тут я кончаю.

– Ты хочешь моего прощения? – Я сдерживаю стон.

Он поднимает на меня глаза.

– Тогда заслужи его.

Сначала он шокирован, но его удивление быстро сменяется хитрой ухмылкой. Я понимаю, что он услышал меня громко и отчетливо, как только опускаю взгляд и вижу, что на меня смотрят грубое желание и решимость.

– Да, мэм.

Во что я только что ввязалась?

Я уверена, что соседи слышали мой стон, когда он одним движением спустил мои трусики с ног и стал облизывать меня вдоль и поперек, минуя все преграды. Он начинает медленно, едва касаясь языком моего клитора, и я скулю, мое тело сжимается от потребности.

Он смеется.

– Хочешь еще, детка? – шепчет он, его дыхание обдувает мой центр, и я извиваюсь.

– Пошел ты, – огрызаюсь я.

– Сначала ты, – отвечает он.

Ублюдок

.

– Если хочешь большего, возьми. – Его язык снова ласкает мой клитор.

И я беру.

Я издаю проклятие, хватаю его за затылок и зарываю его лицо глубоко в свою щель. В ответ он издает плотский стон, который я ощущаю до костей. Я понимаю, что он не шутил насчет того, чтобы заслужить мое прощение, когда он просовывает ладони под мою задницу, пальцы впиваются в мою плоть и всасывают мой клитор в рот с такой силой, что я подаюсь бедрами вперед.

Боже правый.

Это сыро, грязно и пошло, но я не могу насытиться. Я сжимаю его волосы между пальцами, прежде чем успеваю остановить себя, и снова выгибаю бедра, чтобы дать ему лучший доступ.

– Вот так, детка. Трахни мое лицо, – рычит он, облизывая меня так быстро и безжалостно, что у меня закатываются глаза. Через несколько секунд моя гордость взыграла, и я прикусила губу, чтобы заглушить стон.

Он мгновенно замечает это.

– Даже не думай об этом. Я хочу услышать тебя. – Голос Финна низкий, гравийный, когда он забирает у меня выбор и сжимает два пальца внутри меня, растягивая меня в наказание.

Чем больше я пытаюсь сопротивляться, тем сильнее он наседает на меня, вгоняя и выпуская из меня пальцы и натягивая зубами мой клитор. Я чувствую, как его пальцы погружаются в мою талию, отмечая меня своим владением, пока он пожирает меня без малейшей доли сдержанности.

– Прости меня. Пожалуйста, прости меня. – Он снова и снова проводит по мне языком, но я не могу заставить себя ответить.

Мой стон перерастает в жалобу, когда он, обхватив меня за талию, разворачивает и прижимает лицом к ковру. Он зудит на моей голой коже, но я быстро переключаю внимание на руки Финна, которые проскальзывают между ковром и моим телом, чтобы приподнять мою задницу. Я начинаю паниковать, когда слышу, как он расстегивает молнию.

– Финн, – предупреждаю я.

– Просто доверься мне.

На этой ноте он шлепает меня по заднице, вызывая у меня стон, и направляет головку своего члена к моему ядру сзади. Он горячий и пульсирующий, и, черт возьми, мне почти хочется, чтобы он вошел в меня.

Но он этого не делает.

Он просто трет меня своим членом быстрыми, грубыми кругами. Я бросаю взгляд через плечо и обнаруживаю, что его джинсы задрались до колен, и он быстро и жестко дрочит, похотливые глаза прикованы к зрелищу между моих ног. Его стоны удовольствия – это самое приятное. Неописуемое чувство поднимается в моем животе, когда я наблюдаю, как он работает с нами обоими.

Черт, я сейчас кончу.

Я жадно кручу бедрами, желая большего трения. Его кончик приближается к моему входу с каждым движением его члена вперед-назад к моему клитору.

Финн с рычанием откидывает голову назад.

– Черт возьми, Диа, как ты думаешь, сколько у меня самоконтроля?

Но я ничего не могу с собой поделать.

– О, Боже, да! – кричу я, и наслаждение достигает апогея. В следующую секунду я чувствую, как он наклоняется надо мной, его грудь накрывает мою спину, а он ворчит мне в уши.

– Скажи, что ты меня прощаешь.

Я не произношу ни слова.

По правде говоря, я не смогу простить его, пока не увижу, каким он будет завтра, когда взойдет солнце. Станет ли он снова таким же жестоким?

Оттолкнет меня, как от чумы?

– Скажи это. – Он умоляет меня.

Я молчу.

И что в ответ?

Он останавливается.

Он отстраняется, оставляя меня в подвешенном состоянии, когда незавершенный оргазм разрушает мой рассудок. Все мое тело дрожит в предвкушении, и я уступаю его просьбе, вкушая горечь поражения.

– Я прощаю тебя. – Это прозвучало как хныканье.

Сердце захлестывает стыд с того момента, как я позволила ему сорваться с крючка. Удовлетворенно застонав, Финн, не теряя ни секунды, переворачивает меня на спину и снова устраивается между моих ног.

Я боюсь, что давление разорвет меня пополам, когда он снова зажимает рот на моем клиторе, покусывая, облизывая, дразня, пока я не оказываюсь там, откуда начала. Мой рот распахивается, и я кончаю, оказавшись в плену его языка и татуированных рук.

Я содрогаюсь от спазмов, почти отключаясь от своего тела, когда мой оргазм достигает полной мощности. Финн не позволяет моим конвульсиям ошеломить его, он ест и ласкает меня пальцами до тех пор, пока не заставит меня задыхаться на ковре в библиотеке. Мне требуется более пяти секунд, чтобы перестать дрожать.

Как только я снова могу дышать, Финн взбирается по моему телу, наклоняет мой подбородок вперед и впивается своим ртом в мой. Я быстро стягиваю с него рубашку, исследуя пальцами его грудные мышцы и пресс. Его голый член оказывается вровень с моим входом, наши груди вздымаются в гармонии. Он может так легко войти в меня прямо сейчас, а я боюсь...

Потому что я хочу этого.

Это может быть огромной ошибкой. Я могу пожалеть о том, что отдала свою V-карту такому разбитому мальчику, как он, но я хочу почувствовать его внутри себя. Я хочу почувствовать его всего, прежде чем покину этот дом.

Есть шанс, что после этого мы снова станем незнакомцами. Просто два лица в переполненном зале – я, невидимая девушка, наблюдающая за происходящим со стороны, и он, звезда баскетбола, возвышающийся на своем троне. Возможно, завтрашнего дня для нас не будет.

И я смирилась с этим.

Лишь бы он был у меня сейчас.

– Трахни меня, – прохрипела я ему в рот.

Финн перестает меня целовать.

Он отстраняется и смотрит мне в лицо, чтобы понять меня.

– Господи, Диа, не играй со мной.

– Я и не играю.

– Что? – Он все еще не верит.

– Ты слышал меня. – Я хватаю его за лицо и снова целую. – Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Прямо здесь. Прямо сейчас. А потом мы можем разойтись в разные стороны.

Похоть в его глазах тут же превращается в сочетание шока и раздражения.

– Это то, чего, по-твоему, я хочу? – тихо говорит он.

Мои губы раздвигаются.

– Потрахаться с тобой и

уйти

?

Я не могу говорить, но он и не ждет этого, снова прижимаясь своим ртом к моему. Я понимаю, что происходит, только когда он отстраняется и нащупывает на земле свои джинсы. Он достает из кармана презерватив, и хотя мне неприятно, что он из тех, кто постоянно носит с собой средства защиты, я изо всех сил стараюсь сглотнуть.

Он едва успевает скатать латекс по своему стволу, как уже располагает свой твердый, покрытый венами член между моих ног.

– Я имел в виду то, что сказал, – прохрипел Финн в нескольких сантиметрах от моего рта. – Ты предрешила свою судьбу с того момента, как вернулась в мой дом со своей маленькой симпатичной попкой.

Затем он всаживается в меня.

И по моему лицу скатывается слеза.

Не потому, что больно.

Или потому, что мне грустно.

А потому, что это... мы... это слишком тяжело для моего сердца.

– О, черт... – Финн замирает, в его глазах застывает чистая агония, а мышцы челюсти дрожат. – Черт, Диа, я не могу...

Он больно растягивает меня, погружаясь в меня до самого основания, и я извиваюсь под ним, пытаясь приспособиться к его размерам.

Черт, какой же он большой.

– Не двигайся, – приказывает он.

Мы остаемся в таком положении еще некоторое время, его член невыносимо твердый внутри меня, пока я не могу больше терпеть.

– Финн, пожалуйста, – стону я.

Его рот опускается на мой, вероятно, чтобы смыть боль, и, к счастью, это удается. Я погружаюсь в его поцелуй, покусывая его нижнюю губу. Его дыхание глубокое, неровное, как будто он тратит все силы на то, чтобы удержать его. Наконец, после нескольких секунд интенсивного поцелуя, он отстраняется от меня.

– У нас все хорошо, – говорит он.

Он полностью вынимает член и без предупреждения вводит его снова. Его член вонзается в меня, как нож, и я вздрагиваю, мое тело напрягается.

Это больно.

Я не хочу, чтобы было больно, но это так.

Это все еще мой первый раз, а Финн не совсем среднего размера.

По тому, как быстро он снова затихает, можно подумать, что мои мысли выбиты у меня на лбу.

– Я делаю тебе больно, не так ли? – Он сразу все понял.

Я испытываю искушение солгать, но решаю не делать этого. Я не хочу, чтобы мой первый раз состоял из попыток скрыть свою боль и мысленных мольб о том, чтобы он помедлил. Его глаза загораются пониманием, прежде чем я успеваю признаться.

– Скажи мне, что ты не...

Отдаешь мне свою девственность

, вот что он хотел сказать, но я поняла, что он говорит между строк.

– Да, – задыхаюсь я.

Он молчит некоторое время.

– Черт, Диа, ты должна была мне сказать. – Он прижимается своим лбом к моему.

– Как я сказала тебе, когда ты забрал мой первый поцелуй?

Я не могу поверить, что только что сказала это.

Его глаза расширяются от моего признания.

Некоторое время он молчит, воспоминания мелькают в глубине его глаз, пока он не шепчет: Все?

Я понимаю, что он имеет в виду, без дальнейших объяснений.

– Все, – признаюсь я.

Мой первый поцелуй.

Мой первый минет.

Я дала ему все свои первые разы, а он даже не знал об этом.

Я боюсь его реакции, жду, что он отругает меня за недостаток связи с другими, но вместо этого он переходит к моим губам и целует меня до беспамятства.

– Я первый парень, который когда-либо был в тебе? – спрашивает он, несмотря на то, что знает ответ. Он просто хочет услышать, как я это скажу.

– Да.

Он так глубоко смотрит мне в глаза, что я боюсь, что он может увидеть сквозь них мою ложь. Правда в том, что я не хочу, чтобы это закончилось завтра. У меня есть к нему чувства.

И это убивает меня.

Он выводит меня из этого состояния, обхватив рукой мое горло и наклонившись вперед, чтобы прошептать мне на ухо: – Запомни мои чертовы слова, я также буду последним.

Он загибает пальцы под подол моей футболки Radiohead и стаскивает ее через голову, я надела первую попавшуюся одежду. Через мгновение он уже расстегивает магнит на моем бюстгальтере, который удобно расположен спереди.

Финн уже не в первый раз видит мою грудь, учитывая тот случай, когда он как последний мерзавец наблюдал за мной, пока я пользовалась подаренной им секс-игрушкой, но я все равно борюсь с желанием спрятаться.

У меня большое родимое пятно над правой грудью, и я всегда чувствовала себя неуверенно из-за этого. Я была в нескольких секундах от того, чтобы прикрыться, когда Финн одним движением языка прогнал мои опасения. Его рот приникает к моему соску, посасывая, потягивая, нежно покусывая, пока мое тело не расслабляется.

– Твоя родинка такая горячая. – Подушечками пальцев он проводит по родинке, которую я так долго презирала.

Он снова начинает трахать меня.

Сильнее.

Быстрее.

Но ощущение его рта на моих сосках перекрывает дискомфорт, который я испытывала мгновение назад.

Хорошо, мне начинает быть хорошо.

Действительно хорошо.

И, судя по выражению его лица, по тому, как он сжимает челюсти, входя и выходя из меня, не только мне. Я едва осознаю, что мои ноги обхватывают его талию, прижимая его к себе как можно ближе.

– Каково это – знать, что никто и никогда не будет трахать тебя, кроме меня? – прохрипел он, наращивая темп и быстрее двигая бедрами. – Все твои первые разы будут моими, слышишь? Все. Блядь. Мои.

Я хочу возразить и сказать, что у него уже есть все, но его палец, опускающийся вниз, чтобы помассировать маленькие кружочки вокруг моей задней дырочки, доказывая, что я ошибаюсь. Ощущения заставляют мой желудок сжаться, несмотря на голос в моей голове, предупреждающий меня о его намерениях.

– Этого никогда не случится, Ричардс.

Он ухмыляется. – Посмотрим.

Моя грудь подпрыгивает от каждого его стремительного толчка, и я упираюсь пятками ног в его спину. Он выполняет мою безмолвную просьбу и трахает меня сильнее.

– Черт, это так приятно, – стону я.

Финн стонет, вколачиваясь в меня еще несколько минут, словно пытаясь вытрахать из меня всех мальчиков, на которых я когда-либо смотрела. Он закидывает мою ногу себе на руку, чтобы еще глубже войти в меня, и в процессе этого сам начинает кончать.

– О, черт! – Его челюсть сжимается, а толчки становятся все более рывковыми и неровными. – Блядь, Диа.

Видя чистый экстаз на его лице, я поднимаюсь выше, чем когда-либо прежде. Это опьяняет, в десять раз лучше, чем испытать это самой, и я сжимаюсь вокруг него, подталкивая его к краю. Его рот прижимается к моему, когда он достигает пика, и он в последний раз погружается в меня, прежде чем с ворчанием надуть презерватив. Через несколько секунд он рушится на меня сверху, и его слова проносятся перед моим мысленным взором, заставляя сердце заколотиться в груди.

Он говорит, что больше никто и никогда не прикоснется ко мне.

Что я – его.

И в этот момент, когда мальчик, которого я боюсь любить, осыпает мою шею приторными поцелуями, заклеймив меня обещаниями завтрашнего дня...

Я почти верю ему.