Глава 11

Варя чувствовала себя настоящей писательницей. Весь день она сидела за компьютером с чашкой капуччино, пачкой сигарет, апельсиновым соком и творила, творила, творила. Время от времени выходила, прикурив «Мальборо», на террасу, усаживалась в шезлонг, подставляла лицо солнцу – грела мозги, делала короткий перерыв, чтобы попробовать восхитительный «цезарь» от Натальи Андреевны, а ближе к шести с удовлетворением откинулась в кресле, перечитала написанное и отправила краткое содержание будущего фильма Сергею. Ей понравилось то, что она сделала. С редким снисхождением к себе Варя осталась довольна поворотами сюжета, характерами главных героев, их мотивациями, завязками-развязками и даже основной идеей, которая вырисовалась в середине работы. Варя была уверена, что получается хит, что все будут в восторге, что кино выйдет культовое, что все начнут писать, говорить и восторгаться, что ее ждет слава, заоблачные гонорары и вилла в Малибу. И Богдан – чуткий, внимательный, близкий – лучший в мире спутник жизни, друг и возлюбленный. В его библиотеке, на столе, обтянутом зеленой кожей, так отлично работалось! Варя пребывала в блаженстве: у нее есть любимый мужчина, есть фантастическая квартира, Наталья Андреевна, ультрамодный ноутбук, терраса с видом на Москву… И действительно, почему не она? Почему какая-нибудь Клава, приехавшая в столицу из Петрозаводска, сбежав от папы-дальнобойщика и мамы с глазами больной собаки, может выцарапать себе красивую жизнь и мужчину, за которым власть, могущество и все соблазны мира? Почему эти Клавы живут в особняках за три миллиона и в квартирах на Остоженке? Приезжие девочки с блестящими от голода глазами, девочки, у которых от зависти румянятся щеки, девочки, которые очень серьезно, жестоко и зло ругают мужчин – мог ведь машину купить, но не купил, гад! Что ему стоит купить эту машину? Какая разница, сколько потратить – тысячу или десять? Почему у Гали машина есть – новая, серебристая, а у меня, Клавы, нету? Я хуже в постели? Да, надо делать вид, что он вообще ничего не стоит, что вон там, за углом, очередь ко мне стоит из тех, кто и машину купит, и квартиру… Ведь как еще бедной девушке обзавестись жильем? Да пойдет она работать, пойдет, но толку-то? Варя все это знала наизусть: как они приезжают из своих пятиэтажек, где на каждом этаже куча – то ли от собаки, то ли от человека, и пахнет так, что в животе все переворачивается, и несчастный кодовый замок каждый день выколачивает дядя Коля – потому что с пьяных глаз ну никак не понимает, что с этим замком делать и зачем вообще этот замок нужен, если очень после пива приспичило. А в столице находится пожилой благодетель и со старомодной учтивостью дарит «Шанель» и «Диор» дарит, и жизнь кажется такой легкой, и надо только ходить из одного кафе в другое, потому что уж, конечно, лучше, когда помоложе, и посимпатичнее, но мы не гордые, с лица воду не пить, главное, чтобы все как у Ульяны или у Ксении, так как преимуществ у всех этих Ксений никаких нету, и МГИМО тут не поможет – главное, голова на плечах и хватка покрепче… Варя скрывала от других, но себе признавалась откровенно: она сноб, решительный и безжалостный сноб. Она ненавидела наглых девочек с южным акцентом, ненавидела их провинциальную самоуверенность и все эти глупые мыслишки насчет того, что «москвичи вялые и ленивые». «Хочешь чего-то добиться – работай», – повторяла она про себя, и мама ей повторяла, и все ее отчимы, и родной отец повторяли. И они знали, о чем говорили. Дедушка со стороны отца был писателем, он оставил семье две квартиры у метро «Аэропорт», загородный дом в Переделкине, коллекцию картин и фарфора. Папа сначала был неудачником, а потом вдруг углубился в политику и превратился в политолога, и заработал на неслабый особняк в Немчиновке, и завел жену старше Вари на три года, и купил Варе машину, а маме в знак признательности – браслет от «Тиффани». Потому что мама, когда папа еще был кромешным неудачником, не вытолкала его взашей, не сказала, что без него всем будет легче. Она работала, и давала ему денег, и уверяла, что все получится, а когда получилось, вздохнула с облегчением, и они, наконец, расстались. Мама у Вари была адвокатом, зарабатывала неплохие деньги и никогда в жизни не сидела без дела. Если после работы нечего было делать, мама строила дом, или меняла квартиру, или придумывала ремонт, или занималась организацией литературной премии… А по субботам в Переделкине, где жила бабушка, собирались все: отец с женой, мама с мужем, который на десять лет ее младше, отчимы – все трое, со спутницами, и двоюродные сестры, и дядя, и друзья. И отец, как самый богатый, покупал шашлык и никому никогда не разрешал скидываться, а дядя разводил костер, женщины накрывали на стол, один из отчимов топил русскую баню, и они сидели до утра, и уже болели щеки от смеха, а они все не могли успокоиться, потому что всегда было что сказать. И Варя знала: никакая Клава, Галя, Лариса никогда не поймут, дай ты им хоть миллиард, что это такое. Не поймут, как можно жить, если ты сервиз из лиможского фарфора не купил в магазине за восемьдесят тысяч долларов, а он достался тебе от прабабушки. И не поймут, что браслет с бриллиантами – подарок расщедрившейся Лили Брик. Варя знала, что такое порядочность, что такое честь и достоинство и что значит хранить эти ценности бережнее, чем лиможский фарфор или украшения Фаберже, и передавать по наследству, и понимать, что семья – это история. И тем более Варя понимала, что люди новейшей формации – те, у кого за плечами голодное детство, зависть, удивленное выражение лица при упоминании об Эжене Ионеско, они другие. Они хищные, умные, жесткие, они работают, как одержимые, они молодцы, но… Они дикие. И Варя понимала, что ни с одним «диким» ей не управиться, и что «дикому» она не нужна, и вообще она не выдержит, если Он будет на работе до одиннадцати и приедет капризный, требовательный, ни в какое кино не пойдет, потому что умер еще час назад – ему захочется телевизора, чая, бутерброда, прикажет заказать ему суши, потом снова чай, помять лопатки… Быть женой такого человека – это профессия, это надо терпеть… Поэтому Варя всегда знала, что найдется какой-нибудь обычный хороший парень, они станут ездить по субботам в Переделкино и будут счастливы, а та жизнь, которая проходит между перелетами на частных самолетах, – об этом даже задумываться не стоит. А Богдан, кстати, иногда летал на частном самолете… И Варя даже почти смирилась с тем, что все это происходит с ней. К хорошему привыкаешь быстро. Правда, удивлялась, что награда нашла героя. Только вот за что награда? Это был вопрос, на который очень хотелось знать ответ, потому как Варя была сторонницей версии, что ничто не происходит просто так. * * *Маша в ужасе смотрела на сотрудников редакции. Сотрудники с недоверием и осуждением смотрели на Машу. «Какие-то они все неаккуратные, – с отчаянием думала Маша. – Наверно, потому, что умные… Что за чушь?! – возмутилась она. – Может, умные, но это не повод, чтобы бородой щи хлебать!» Дмитрий уже ее представил, Маша, с трудом уняв дрожь в голосе, приветствовала подчиненных – старалась быть дружелюбной, но не фамильярной, строгой, но не властной… Но в их глазах она читала недоверие, предубеждение и вопрос: «Да кто ты такая?» И это ее бесило. – Политика журнала будет меняться? – спросил, наконец, мужчина с копной кудрявых волос. – И да и нет, – сообщила Маша. – Даже не надейтесь, что еженедельник резко сменит курс – меня вполне устраивает общее независимое направление, но для нашего процветания и финансового благополучия необходимо кое-что подкорректировать. – Что? – подала голос толстая дама в пончо. У дамы были черные волосы оттенка «вороново крыло» – то есть с неестественным синим блеском, губы сверкали жуткой красно-оранжевой помадой, а с ушей свисали цыганские серьги с подвесками – крупные фиолетовые, зеленые и красные стразы в оправе под золото. Это была Рената Домогарова – известная обозревательница, радиоведущая и правозащитница. Маша была уверена: если Ренате что-то не понравится, она поднимет международный хай об ущемлении свободы слова, но Маша, пересилив робость, пообещала себе смело посылать Домогарову по всем известным адресам. – Ваше отношение к журналу, – глядя Ренате в глаза, ответила Маша. – Судя по тому, чем вы занимались последние полгода, вы рассматриваете издание как арену борьбы с политическими структурами. Мы за резкость, за свой взгляд, даже за скандал, но мне от вас нужно, чтобы все перечисленное можно было продать. – То есть теперь мы будем освещать премию Муз-ТВ и беременность Бритни Спирс? – проскрипел сутулый мужчина, которого Маша опознала как заместителя бывшего главного редактора. – Евгений, мы начнем обсуждать Бритни Спирс, только если вы лично будете настаивать, – мягко ответила Маша. – Но не стоит, например, говорить, что у нашего президента руки в крови. Если у вас есть доказательства – обращайтесь в Гаагу, но, пока вы голословно бросаетесь такими фразами, нас никто не будет уважать. – Да и не надо нам уважения! – возмутилась Рената. – Мы последние, кто говорит правду! – Правда требует подтверждения, – отрезала Маша. – Отрицая презумпцию невиновности, вы собственными руками заталкиваете нас обратно в прошлое. Вы меня понимаете? Никто не сказал ни слова. – Я очень рада сотрудничать с такими известными и талантливыми журналистами, но если кто-либо категорически против новой стратегии журнала, мы выплатим зарплату за два месяца и хоть с сожалением, но расстанемся, – неожиданно для себя выдала Маша, захлопнула папку и вышла, напоследок по-детски громыхнув дверью. Вслед за ней выскочил Завьялов, втащил ее в свой кабинет и завопил: – Маша! Маша с ужасом смотрела на владельца, осознав, что балансирует на пороге увольнения. – Гениально! – Завьялов схватил ее руку и принялся энергично трясти. – Я бы так не смог. Мы в тебе не ошиблись! Я уж с ними спорил, спорил, а они меня так путают, что голова болит… Я очень, очень рад… Он еще долго рассыпался в комплиментах, но Маша его не слышала. Она и с ужасом, и с радостью думала о будущем: о том, что из нее получится отличный руководитель, о том, что скоро она, возможно, купит «БМВ»-кабриолет и все будут ее уважать, говорить с почтением, она станет звездой политических шоу, и все примутся восхищаться, какая она умная, толковая, молодая и красивая. * * *Лиза одернула голубое платье от «Гуччи», переложила сумочку из левой руки в правую, еще раз оценила свое отражение в стекле автомобиля и отправилась ко входу, у которого собралась толпа. Федор в последний момент заявил, что идти не может, так как некий партнер из Швейцарии прилетел на три часа позже и надо встречать. Но он заказал лимузин, в котором Лиза и добралась на Рублевку. Лиза не первый раз ехала в лимузине. Правда, раньше лимузин заказывали на дни рождения, свадьбы и похороны – это были старые, с видавшими виды сиденьями машины и ошеломительного впечатления не производили. Этот же был новый, с роскошным кожаным салоном, телевизором, DVD-плеером, спутниковой связью, фантастическим мини-баром! Лиза чувствовала себя Очень Важной Персоной и только воспоминания о Вике омрачали впечатление. Концепт-кары Лизу мало интересовали: ну, машины и машины, а вот драгоценности, которые выставляла здесь же известная ювелирная фирма, посмотреть хотелось, вот это возбуждало!.. В очереди Лиза стояла впритирку к женщине, которой явно было за сорок, но та скрывала возраст под роскошным платьем от «Вествуд», за драгоценностями «Булгари» и с помощью ботокса, из-за которого лицо напоминало пластиковый манекен в витрине. Лиза видела ее и раньше: женщина вечно находилась в поиске мужа, но пока любовники лишь щедро платили, чтобы без проблем избавиться от отчаянной дамочки. На минуту женщина сняла очки, и Лиза с удивлением обнаружила, что та косит: в сочетании со слишком пухлыми силиконовыми губами, онемевшим лицом выглядело это, по мнению Лизы, убого до слез. Лиза открыла сумочку, незаметно посмотрелась в зеркало и вздохнула с облегчением. Ей всегда нравилась собственная внешность. И не просто нравилась – Лиза была влюблена в себя. Она всегда понимала – от природы ей дано больше, чем другим. Любой девушке, пусть умной, как Кондолиза Райс, талантливой, как Джоан Роулинг, и напористой, как Мадонна, придется доказывать миру, что она вот такая прекрасная. А Лизе никогда не надо было убеждать кого-то в том, что она хороша, достойна. Стоило ей появиться на людях, и все сразу же хотели с ней подружиться – огромные синие глаза смотрели на мир так доверчиво, нежно и в то же время дерзко, что не было мужчины, который не стремился бы заглянуть в них после страстного секса. Лиза всю жизнь ценила то, чем наградил ее господь, и не без страха думала, что стало бы с ней, если бы она была пусть не дурнушкой, но заурядной, обыкновенной. Было бы ей так же легко и уютно в этом мире? – Приглашение, пожалста, – прогундосил охранник. Лиза сунула ему билет, прошла через ворота и очутилась в ароматной толпе модных, красивых, холеных и знаменитых гостей. – Ли-за-а! – услышала она женский крик. Обернувшись, столкнулась с Викой, которая была обернута в какие-то немыслимые тряпки. Рядом с Викой со скучающим видом глазел по сторонам молодой мужчина в полосатой летней двойке. – Давай я тебя познакомлю! – воскликнула Вика, которая уже попробовала шампанское – единственное средство, мирившее ее с окружающим миром. – Вова! – Она схватила под локоть полосатого и дернула к себе. – Это Лиза, она гениальный фотограф! Лиза, это Вова – самый богатый и неженатый мужчина на свете! И Вика быстро смылась, завидев еще каких-то приятелей. «Вот подлюка! – возмутилась Лиза. – Утром ты мной вытираешь пол, а вечером я – гениальный фотограф!» – А вы действительно фотограф? – лениво поинтересовался Вова. – Да нет. – Лиза пожала плечами. – Вообще-то я оптом торгую героином, контролирую пару борделей, а фотография – это так, хобби. Вова некоторое время мрачно смотрел на нее, словно раздумывая: вызвать бойцов «Альфа» прямо сейчас или чуть-чуть подождать, а потом расхохотался. – Я понял, – сообщил он, смахнув слезу. – Это шутка! – До шуток ли, – буркнула Лиза, но очень тихо, а громко сказала: – Я сейчас снимаю рекламу для Кирсанова. – Ага! – Вова цокнул языком. – Вы-то мне и нужны! – Это еще зачем? – насупилась Лиза, но Вова уже тянул ее к шампанскому. Спустя двадцать минут Вова втолковал, наконец, Лизе, что ему надо красиво отснять полную чушь – гостиничный комплекс в Подмосковье, и он будет платить за это две тысячи долларов в день. Неожиданно Лиза подумала, что готова удочерить Вику и до конца жизни кормить ее с ложечки. – Я могу начать только через две недели, – заявила она. – Как раз клумбы будут готовы! – обрадовался Вова. – Отметим?