Глава 8

Маша сидела на работе и глазела в монитор без всякого понимания. Час назад она открыла отчет о рекламе за последний квартал – следовало выяснить, что там происходит с доходами – рост или падение, но цифры никак не укладывались в голове. Вчера Никита усадил Машу на диван, велел залпом выпить бренди и сообщил новость, от которой Маша на несколько часов впала в паралич и так до сих пор и не оправилась. Друг Никиты, известный промышленник, купил погибающий от нищеты политический еженедельник и собирался сделать из него процветающее издание. Для этого им нужен крепкий главный редактор, способный вести через весь журнал финансовую линию. Ему в придачу нанимают шеф-редактора, который будет заниматься творческой составляющей, а вот место главного редактора Никита предложил Маше. – Но я же не могу… – мямлила Маша. – Маш, послушай, ты здорово ориентируешься, что можно продать, а что нет, – убеждал Никита. – Им это и требуется. – То есть я буду надзирателем? – волновалась Маша. – Ты думаешь, им там нравится считать копейки? – настаивал Никита. – Прежний владелец играл в игрушки: хочу журнал. А потом ему все это надоело, и они там все, как на бомбе – если рванет, все без работы останутся. Им сейчас платят от случая к случаю – аж штаны висят. В прямом смысле. Ты их всех сделаешь богатыми, они на тебя молиться будут. Ты же не абы кто, ты – финансовый директор отличной радиостанции. У тебя репутация, опыт… – Не знаю, не знаю… – ныла Маша. – Я не директор, я зам директора… Для того чтобы пережить острый приступ паники, пришлось напиться: под влиянием бренди все стало не так страшно и даже показалось, что ТАК бывает – встречаешь хорошего человека, тебе предлагают чудесную работу, все складывается. «Сходи в церковь, поставь свечку», – посоветовала бы домработница Капитолина Васильевна, которая была убеждена, что исполнение желаний – очередное испытание в жизни. Капитолина Васильевна была редким сейчас типом прирожденных домработниц – тех, что приезжали в Москву из деревень, селились в особой комнате для прислуги и жили с хозяевами всю жизнь. Капитолина Васильевна строго следила за приходящей к Маше няней – была уверена, что няня недоглядит; готовила – выжила двух кухарок, которые провинились в том, что варили борщ без каких-то особенных ухищрений; каждый день мыла под кроватью и утешала маму, когда отец не приходил домой ночевать. Три года назад Капитолина умерла, и Маша с предубеждением нанимала бывших библиотекарш, которые подрабатывали уборкой: их приходилось держать в ежовых рукавицах. Домработниц передавали из рук в руки со строгими установками: не баловать, больше денег не платить, богатым знакомым не отдавать – развратят. Варя таким образом испортила Маше трех уборщиц: жалела, накидывала денег, и вот они уже требуют тысячу рублей за уборку, убегают в богатые дома, а потом еще и жалуются, что их заставляют с мылом драить лепнину и каждый день протирать хрусталь на пятнадцати люстрах. Маша вспомнила, как соседский мальчик Степа заявил Капитолине: «Вы здесь уборщица – вот Машка скажет родителям, что вы нас тряпкой бьете, и вас уволят!» Степа выкрал у своего отца сигареты и начал было курить их у Маши на балконе, но Капитолина унюхала и пыльной тряпкой принялась лупить Степину сигарету. Маша тогда разрыдалась, вообразив, что злые силы могут лишить ее Капитолины. Но Маша не очень-то верила насчет свечек и всего такого. Она рассчитывала, что уж как-нибудь сама решит, что хорошо, что плохо. Но, увы, ничего не получалось. Маша пялилась в компьютер и думала: что делать? Ей даже на секунду померещилось, что все это заговор – кто-то так нарочно подстроил, чтобы… да хотя бы выгнать ее с места финансового директора, должность-то сытная! А что? Нанимают красавца Никиту, делают из него «издателя», он предлагает ей мифическую вакансию «главного редактора»… Но зачем? Может, на радио отмывают героиновые деньги и Маша не вписывается в систему «черной» отчетности? Или что там еще может быть? – Бред! – вслух произнесла Маша, а ее коллега, бухгалтер Лариса, обернулась и тревожно спросила: – Что-то не так? Маша отмахнулась: – Ларис, не обращай внимания, это я сама с собой о личном. – Не увлекайся, у тебя в три совещание у Толика, – посоветовала Лариса и пошла за кофе. Толиком за глаза называли генерального директора, он же владелец радиостанции. На пять лет старше Маши, энергичный, как фокстерьер, темноволосый, красивый, с черными кругами под глазами, порывистый и нервный Анатолий с загадочной фамилией Мизрахи был кумиром всех девушек на радио. И даже Маша одно время болела идеей стать Марией Мизрахи и страшно страдала оттого, что Анатолия влекло к тощим восемнадцатилетним манекенщицам с ручками-веточками и ножками-палочками. Кроме того, Анатолий не выносил, когда его называли Толиком – грозил увольнением, ругался и топал ногами, но за спиной все его только так и называли. Варя, как только увидела Мизрахи – измученного, несчастного, но почему-то ужасно мужественного и сексапильного, – немедленно принялась изображать из себя восемнадцатилетнюю модель. – Похудею, подделаю паспорт… – мечтала она. – Выгляжу на пятнадцать, а мозги – как у зрелой женщины. Он на мне сразу женится, и все вы будете мне завидовать. А морщины на лбу, скажу, от страданий. В воспоминаниях Маша провела еще около получаса и на встречу с Мизрахи отправилась, так и не уяснив, как идут дела в компании. Толик был на удивление добрый, с ним такое случалось с похмелья, а Олег, финансовый директор, босс Маши, наоборот – хмурился и делал вид, что он злой и страшный начальник. – Ну, что у нас там? – поинтересовался Толик. – Делаем успехи? Маша незаметно для Мизрахи подмигнула Олегу: мол, выручай, но тот почему-то не отреагировал и уставился в чашку с зеленым чаем. – Ну… – промычала Маша и попыталась увести разговор в сторону козлов из «Эстле», которые в сотый раз отказываются утвердить ролик, пьют кровь, мучают, дикторы воют, звукорежиссеры плачут… Но как она ни выкручивалась, Анатолий быстро раскусил ее хитрость и потребовал короткого и внятного изложения по отчету за квартал. Еще спустя пять минут выяснилось, что от Маши добиться ответа невозможно. – Мария, – строго заявил Олег. – Я же позавчера попросил тебя подготовить отчет! «Предатель!» – обиделась Маша. – Маша, бля, ну че за дела? – всплеснул руками Толик. – Мне что, делать нечего? У меня время свободное появилось? Твою мать, ну что же вы меня все терзаете? – Я займусь этим, – мрачно поддакивал Олег. – Взыщу по всей строгости. «Ах ты, сволочь!» – возмутилась Маша. Олега на радио не любили. С одной стороны, он – важная шишка, и его побаивались. Но на «Эстраде» никто не соблюдал субординацию: Анатолий мог в любую минуту ворваться в студию к диджеям и выложить байку о том, как он познакомился с моделью сказочной красоты, но в ресторане она ела, положив лицо в тарелку, и пришлось везти ее домой – к ней домой, без всяких там. (Женщинам Анатолий мог простить все, кроме алой помады, неэстетичного поведения за столом и чулок – особенно с подвязками. Женщины-вамп наводили на него ужас, а экземпляры вроде Памелы Андерсон провоцировали гастрит.) Маша или там Лариса всегда могли зайти к Мизрахи и попросить больничный из-за того, что ее бросил парень и жить нету сил. Больничный Мизрахи ни за что не даст – работа прежде всего, но от души пожалеет и разрешит за счет редакции отдохнуть в СПА-центре. А Олег, напротив, фамильярностей не выносил. Он был уверен, что начальник потому и начальник, что во много раз лучше подчиненных: когда простые смертные лезли к нему с вопросами о том, как с «Динамо» добраться до Внукова, интересовались, где он купил стильные мокасины, или садились за один с ним стол в кафе – Олег с таким непониманием взирал на них и так лаконично отвечал на вопросы, что его избегали, а втихаря обзывали долдоном и сухарем. Но главное, Олег не понимал, что вечером можно напиться, а утром прийти на работу с квадратной головой, не понимал, что разбитое сердце – все равно что сломанная нога, не верил, что можно попасть в пробку и три часа проторчать на набережной. «Значит, надо выходить из дома за три часа», – утверждал он, не шутя. Маша установила с начальником более-менее сносные отношения: не очень подчеркивала, что она – живой человек, у которого утром может случиться расстройство желудка, а Олег в благодарность за то, что она считается с его принципами, время от времени делал послабления – не зудел, если она опаздывала, и принимал на себя вспышки ярости Анатолия, который славился тем, что мог в любую минуту взорваться без всякого повода. Но сейчас он вел себя как законченная сволочь – и без уважительной причины! Отчет о рекламных поступлениях Олег составил еще неделю назад – он лежал у него в папочке, распечатанный на цветной бумаге, с какими-то графиками, схемами и прочей бюрократической ерундой, и почему надо было выставлять ее, Машу, халтурщицей, она не понимала, пока они с Олегом не вышли из кабинета генерального. – Ты чего… – начала было Маша, но босс перебил ее: – Могла бы предупредить, что не пойдешь на «Стомпс», я бы пригласил кого-то еще, – сообщил он, не глядя на нее. – А то я оказался в глупом положении. И тут Маша с ужасом вспомнила, что она обещала Олегу пойти с ним на выступление «Стомпс», и начисто забыла об этом! Ну, конечно, они же договорились за месяц до того… Олег все делал заранее и потом нудно требовал подтверждений, но за последнее время столько всего произошло, – она познакомилась с Никитой, – что просто из головы все остальное вылетело… «Ну надо же! – возмутилась она про себя. – Не позвонил, не спросил на следующий день – нет! Отомстил, как Яго! Вот дундук!» – Олег, извини… – пробормотала она. Он вдруг остановился, развернулся и визгливо произнес: – Попрошу вас, Мария, больше на работу не опаздывать! Иначе мне придется взыскать с вас штраф. Жду вас завтра в девять ноль-ноль у себя в кабинете. С отчетом! В теории Олег и правда мог наказать ее деньгами: в ее контракте было написано, что она должна являться на работу к такому-то часу, уходить на обед с такого-то по такое-то время, но если Олег не шутит, то она будет единственной, кроме утренних диджеев и секретарей, кто окажется на работе в девять утра. Сотрудники, как правило, стекались часам к одиннадцати, а то и к двенадцати, даже Олег подъезжал к десяти… И что, неужели она как дура будет теперь вставать в шесть, чтобы пару часов без дела сидеть на работе? «Гадина! – подумала она вслед Олегу. – Хоть бы тебе кирпич на голову упал – тогда, может, мозги на место встанут!» * * *Мастерская у Лизы была на Преображенской площади. Пару лет назад она очень вовремя купила помещение на двадцать седьмом этаже устаревшего офисного здания, в котором не было ни охраны, ни уборщицы, даже телефона не имелось – отключили за долги. А потом здание кто-то выкупил вместе с Лизой, сделал ремонт, установил электронную систему охраны, и Лиза стала обладательницей современной студии с роскошным видом на Москву. В десять утра она вышла из лифта вместе с соседом по этажу – владельцем туристической компании, который отправлял миллионеров в круизы, как всегда, по-дружески с ним пококетничала и, расплескивая энтузиазм, вошла в свою приемную. Там уже сидели Лена, Петр, худенькая шатенка в туфлях на шпильках, высокая холеная девушка в платье-мини, а по всей приемной были расставлены пакеты. – Опаздываешь! – упрекнула Лена. Лиза посмотрела на часы: десять ноль пять. – Это Оксана, стилист. – Лена кивнула на шатенку. – А это Настя, модель. – Она покровительственно улыбнулась девушке в платье-мини. – Петь, давай, неси сумки. Только аккуратно, не помни там чего. Через час Лиза с надеждой смотрела с двадцать седьмого этажа своей студии, думая о том, что, если придется совсем туго, можно просто выпрыгнуть… – Я позавчера на Ямамото встречаю Стасика и говорю: японцы вышли из моды! А он вообще такой наивный, думал, что «Адидас» от Йоджи, – это прямо сенсация, но я ему, конечно, объяснила, что к чему! Они ж на меня молятся все – им только дай волю, все станут похожи на Пенкина! Никакого вкуса – провинция, – тараторила Оксана. – Вообще-то Стас Пьеха не совсем из провинции, – не выдержала Лиза. – Ой, да какая разница! – отмахнулась Лена. – Ты посмотри, с кем он общается? – Я не знаю, с кем он общается, – раздраженно ответила Лиза, которая уже час выслушивала треп Лены и Оксаны, из которого следовало, что ни одна знаменитость без них шагу ступить не смеет. – А я со Стасом хожу в один спортклуб, – гордо заявила Лена. – На той неделе притащил с собой такую клюшку… – Она закатила глаза. – Он что, играет в хоккей? – удивилась Лиза. – Да с девкой он пришел, с жуткой, – пояснила Лена. Оксана гладила одежду, Лиза расставляла свет, модельку красила опоздавшая на полчаса визажистка Ира, Петя ковырял в носу. К тому времени, когда манекенщице сделали прическу, Лиза готова была либо сама выкинуться из окна, либо выбросить хотя бы Оксану, которая выводила ее из себя визгливым нервным сопрано и такой очевидной завистью к богатым и знаменитым, что Лиза чувствовала, как из той капает желчь. – У Собчак вообще никакого вкуса, – уверяла Оксана, а Лена поддакивала. – Желтое золото с бриллиантами – просто варварство! А бриллианты в пять карат носят только жены нефтяников из Сибири! «Боже мой, боже мой! – страдала Лиза. – Не дай мне сойти с ума! Я ни в чем не виновата, честное слово». * * *– Лиза, ты чего делаешь? – спросила Варя, когда наконец-то дозвонилась до подруги. – Ищу телефон дешевого наемного убийцы, – призналась та. – Говорят, вьетнамцы сейчас в ходу… Недорого и жестоко. – Что у тебя там? – хихикнула Варя. Лиза взвыла: – Как можно работать, когда под руку лезет глупая баба, которая ни фига не понимает в композиции, в освещении и вообще в фотографии, но почему-то считает, что это не она не понимает, а я?! Вот пусть она и снимает, блин, надоело! И еще эта идиотка, стилист, рот ни на секунду не закрывает! – А они сейчас где? – Поехали в Сокольники. – Лиз, слушай, пока у тебя время есть, помоги мне, а? – Ну, – буркнула Лиза, которой хотелось еще хотя бы час жаловаться на жизнь. – Я тут сценарий пишу… – И?.. – И боюсь! – призналась Варя. – Да ну? – Не для телика, для кино, – объяснила Варя. – Тогда все ясно, – развеселилась Лиза. – Конечно, в кино суровые законы: чуть что не так напишешь – руки отрывают. – Ой… – поморщилась Варя. – Лиз, я же не об этом! Мне страшно – а вдруг не получится? – Варя, если так страшно – брось это занятие. Зачем себя мучить? – резко ответила подруга. Формально она была права. Но Варя считала, что лучшим подругам жалуешься не для того, чтобы они дали разумный совет. Друзья нужны затем, чтобы они говорили, что ты гениальна, что у тебя все получится и лучше тебя нет на свете никого – даже Тарантино в подметки не годится. – Лиз, ты же понимаешь… – заныла Варя, но Лиза грубо ее оборвала: – Конечно, понимаю! Но ты ведь хочешь, чтобы я полчаса разливалась: «Варя – ты гений!» – а когда я тебе говорю, что мне тяжело, ты от этого просто отмахиваешься! Я тут сижу вроде как на курорте и жду, когда эти инквизиторы вернутся, чтобы лишний раз показать мне, кто музыку заказывает! Ты вообще обратила внимание на то, что я тебе вначале сказала? Я на грани истерики, я первый раз делаю рекламный заказ, мне тоже страшно, но разве Варе это интересно? – Лиз, ты что, ополоумела? Это же я тебе позвонила, а не ты мне. – О чем ты вообще говоришь? – Лиза вскочила со стула. – Вы с Машей совершенно ошалели… – Да мы просто заговор строим против тебя! – заорала Варя. – Ты чего это – самая умная, а не догадалась! Довести тебя хотим! – Хватит портить мне нервы! – вопила Лиза. – Психопатка! – выкрикнула Варя и швырнула трубку. Варя схватила подушку и некоторое время изо всех сил лупила ею диван. После чего стала честить Лизу, а чуть позже, заварив чай с мятой, решила, что атмосфера, видимо, заражена чем-то, что вызывает приступы неконтролируемого гнева. До недавних пор она почти не ругалась с подругами. Поспорить – пожалуйста, погорячиться – бывает, но чтобы от всей души злиться друг на дружку – никогда. Варя почувствовала себя одинокой, никому не нужной, никчемной, бездарной… Раньше она знала, что у нее есть Лиза с Машей – в любое время дня и ночи, в любой точке земного шара, в болезни и здравии… А сейчас у нее нет никого. Хотя… Варя достала из куртки мобильный. – Богдан… – произнесла она «несчастненьким» голосом. – Мне так плохо… Ты приедешь?! Ой, а купи груш и черный «таблерон»…