36

Девушка на моих коленях извивалась и ластилась как кошка, покрывая мое тело шелковым покрывалом своих волос. Ее нежные руки бесстыдно ласкали меня. Она целовала мое лицо, губы, шею, грудь, спустилась поцелуями к животу, пальцами нежно разминая восставшую плоть.

— Марисоль… — прохрипел я, — ты пришла ко мне…

— Да, милорд, — прошептала она, снова оседлав меня и положив мою руку на свою обнаженную грудь. — Позвольте мне сделать вам хорошо, милорд.

Голова нещадно гудела, я попытался разлепить веки, яркий солнечный свет резанул по глазам, на краткий миг ослепив меня. Я застонал и прикрыл глаза ладонью. Все линии расплывались, и я никак не мог сосредоточиться ни на одном предмете. Комната кружилась передо мной, стены, пол, потолок менялись местами, вращаясь в причудливой карусели. Протянув руку, я погладил по спине прижавшуюся ко мне девушку.

— Ты больше не плачешь, Марисоль? — пробормотал я, прижав к себе юную прелестницу. — Не плачь, милая, я не могу видеть твои слезы…

— Разве я могу плакать с вами, милорд? — промурлыкала она, не прекращая откровенных ласк.

— Тогда почему ты отвергла меня вчера? — спросил я, снова пытаясь безуспешно сфокусировать взгляд. Туманный силуэт на моих коленях приложил палец к моим губам:

— Но это вы, милорд, отвергли меня вчера, — возразила девушка и прильнула ко мне поцелуем. — И позавчера… и поза… поза… позавчера… и не только меня…

— Что ты несешь, Марисоль — я отодвинул ее от себя и старательно проморгался. Получилось плохо. Голова болела столь сильно, что казалось, череп вот-вот расколется, я крепко сжал виски ладонями и застонал. — Что с твоими волосами, Марисоль? — спросил я, не узнавая в черном покрывале сидящей верхом на мне искусительницы такого привычного и родного красного золота.

Очертания предметов стали медленно прорисовываться, постепенно приобретая четкость. Я не узнавал ничего: ни комнату, в которой находился, ни кресла, в котором полулежал, ни девушку, дарящую мне откровенные ласки. Приподнявшись, я столкнул ее с себя. Она упала на пол с громким вскриком, задев при этом стоящие рядом пустые и недопитые кувшины и бочонки из-под вина. Со стороны раздался оглушительный смех.

— Пришел в себя? — я узнал голос короля. Повернув голову, я увидел Эдварда, завернутого лишь в простыню, в окружении двух полуобнаженных шлюх. — Иди сюда, Глэдис, — позвал он, и девушка, скинутая с моих колен, быстро перебралась к нему, присоединившись к своим подружкам.

— Где я? — во рту пересохло как в пустыне, и я потянулся к кувшину, на дне которого еще плескалось вино.

— Ты в лучшем борделе столицы! — расхохотался король. — Ты ничего не помнишь?

Я помотал головой и стиснул зубы от боли. Воспоминания возвращались обрывками: рыдающая девчонка, сжавшаяся в комок, умоляющая меня остановиться. «Убей меня, как Генри Хлою…» — просила она. Черт! Я же действительно шел к ней поговорить! Как так получилось, что сам чуть не изнасиловал ее, уподобившись ее братцу?! Я так долго желал ее, сдерживал свою страсть, что потерял голову, увидев Марисоль в одной лишь ночной сорочке, не скрывающей ничего, а наоборот подчеркивающей все плавные изгибы ее тела. Она была такой податливой, пылко отвечающей на мои ласки, и это совершенно отключило мою способность мыслить.

— Мне нужно выпить… — прохрипел я и припал к кувшину. — Пусто! — глиняная посуда полетела в стену, разбившись на мелкие осколки.

Под громкий хохот короля я бешено озирался, перебирая бочонки в поисках остатков вина. Мне необходимо было залить чувство собственной ничтожности, возникающее каждый раз, стоило только подумать о Марисоль.

— Девочки, оставьте нас, — сказал Эдвард, тот еще любитель шлюх, всегда щедро осыпающий золотом продажных женщин. — Тебе хватит, — продолжил он, когда за ними закрылась дверь, — лучше умойся холодной водой, взбодришься.

— Боюсь, мне это не поможет, Ваше Величество, — ответил я, однако, послушавшись, подошел к умывальнику. Налил в сложенные ладони воду, отпил немного, а остальное плеснул себе на лицо. Мысли начали проясняться, и я опустил голову под свисающий кувшин, вылив на себя остатки содержимого.

— Ваше Величество? — король продолжал веселиться. — Брось! Ты две недели звал меня Эдом, как в старые добрые времена, не стесняясь никого, а сейчас, когда мы наедине, вспомнил о моем титуле?

— Прошу прощения, Ваше Величество, за неподобающее поведение.

— Хм… Вижу, ты пришел в себя, — король откинул простыню и принялся одеваться. — Давай, рассказывай, что у тебя стряслось, раз ты примчался ко мне быстрее молнии и чернее тучи? Выпил мой годовой запас вина и отказался от лучших столичных шлюх!

Я устало рухнул обратно в кресло. Холодная вода неприятно стекала по волосам за шиворот рубашки, но воспоминания о том, что я чуть не натворил, были гораздо неприятнее.

— Все в порядке, Ваше Величество. Не хочу обременять Вас своими проблемами.

— Все дело в ней, да? — Эдвард, одетый лишь в штаны, сел в кресло напротив, и проникновенным голосом спросил: — В этой девчонке? Дочке Родерика?

— Угу… — угрюмо ответил я. Память услужливо вернула меня в тот день, когда мы возвращались в замок, и Марисоль рассказывала, почему сбежала, почему приходила ко мне перед моим отъездом. Воспоминания о тех событиях проносились перед глазами со скоростью урагана. Вот я целую ее, такую податливую, а вот она уже рыдает подо мной.

— Да ты, похоже, влюбился! — снова расхохотался король.

— С чего бы вдруг?! — возмутился я, внимательно прислушиваясь к себе.

— Да ты на себя посмотри! Я тебя таким хмурым никогда еще не видел! Девочки мои тебе неинтересны, хотя раньше я за тобой подобного не замечал! — я ничего не ответил, задумавшись над его словами, а он продолжил. — Давай, не дури! Бери ее себе! А титул ей я могу вернуть, придворные будут в восторге: король милует невиновную! Шикарный будет жест с моей стороны! Так и представляю себе сцену: я, вместо отца, веду ее под венец на свадьбе лучшего друга! Этим я обеспечу преданность большинства родственников и сторонников Десмондов, что ни говори, а род у них был влиятельный. Держать подданных в страхе это хорошо и правильно, но иногда надо проявлять и великодушие, тем более в данном случае я ничего не теряю! Что скажешь?

Кажется, Эдвард говорил что-то еще, но я его уже не слушал. Оставив позади столичную крепостную стену, я во весь опор мчался обратно в замок, ругая себя последними словами за то, что, не поняв собственных чувств, обидел чудесную девушку, ставшую самым дорогим человеком на всем белом свете. И вместо того, чтобы утром принести свои извинения, оставил ее так надолго одну.