14

— На реке засоры. – Кормчий наклонился к Мортону, указывая рукой в темноту. Фонарь, висевший на носу ладьи, едва освещал пространство впереди, но сын Бьярне увидел большой засор и какую—то ветку, торчавшую из воды.

— Хорошо, – сказал он. – Пристанем к берегу, а утром продолжим свой путь.

Все три корабля повернули в сторону, туда, где среди высоких, густых зарослей камыша, ютилась светлая полоса песчаного берега, за которой темнел лес, подступавший едва ли не к самому песку.

Ладьи врезались носами в рыхлый песок, и северяне высыпали на берег. Отдав приказы, Мортон велел свести на берег пленников.

— Этого – связать, – указал сын вождя на Борича, а затем посмотрел в сторону Арины. Заметив его взгляд, девушка побледнела так, что лицо ее в сумерках показалось лицом утопленницы. Но Мортона девичий страх только позабавил.

— А ты иди сюда, приголублю, – сказал он.

— Не надо, – взмолилась дочь старосты, но северянин и слушать ее не стал. Ухватил за косу, потянул к себе и оглянулся на Борича. Тот дернулся в путах, но трое дружинников навалились на него, придавливая к земле.

— Оставь девушку! – зарычал мужчина.

— Ей уже нечего терять, — ответил Мортон. – А будешь глупости творить, так быстро ножом ее приласкаю, после кишки не соберешь!

Борич притих, провожая взглядом, полным ненависти, своего врага и почти жалея, что с ним Арина. Иначе они бы поговорили совсем по—другому. В глубине души он почти ненавидел девушку, за то, что оказалась виновницей его пленения, и в тоже время, испытывал стыд за подобные мысли. Ведь она не виновна в том, что Мортон прихватил ее для потехи.

Борич перестал вырываться, и северяне потянули его через весь берег к высокому дереву, стоявшему у кромки песка. Привязали так, что кровь перестала бежать по жилам. Только Борич и слова не сказал, лишь зубы стиснул да стал выжидать, пока ему, словно коню, стреножат ноги.

Северяне перебросились парой фраз, один, тот, что помоложе, пнул мужчину ногой, после чего оба разразились низким смехом, от которого Боричу захотелось разорвать путы и столкнуть дуралеев лбами, прихватив за головы. Но он не посмел, понимая, что от этого, скорее всего, зависит жизнь Арины.

Он не был глупцом и понимал: когда Арина надоест или станет ненужной, Мортон быстро избавится от нее. Да и сейчас дочку старосты держали скорей всего из—за него, Борича, чтобы не делал глупостей, и силой не разбрасывался.

Он постарался расслабиться. Два северянина встали в стороне, отойдя на пару шагов, чтобы следить за ним. Борич прикрыл глаза и постарался расслабить руки, чтобы хоть немного улучшить кровоток, чувствуя, что они начинают онемевать.

Северяне собирали дрова, разводили костры, и скоро пламя поднялось к самому небу, осветив берег, погруженный в ночную тьму. Дружинники переговаривались, смеялись. Кто-то занялся ужином. Борич слышал, как закудахтали куры, а после кудахтанье стихло — птицам свернули шеи. Пленник понял, что скоро над лагерем поползет дух жареного мяса.

В животе мужчины от одних мыслей о еде стало ворчать. А затем он услышал женский крик и открыл глаза, понимая, что это кричит Арина. Только сейчас в ее голосе не было страха.

Борич нахмурился. Дочка старосты, кажется, совсем сейчас не испытывала боли от того, что делал с ней Мортон.

«А не ошибся ли я? – подумал мужчина. – Вдруг Арина по своей воле отправилась с Мортоном, а я как дурак, повелся на слезы?»

Но нет. Тогда на палубе, он видел страх в ее глазах, видел разорванные одежды.

«Пусть боги дадут мне один шанс, — мелькнуло в его голове, — всего один, самый маленький шанс! Я заберу Арину, и мы уйдем. А месть… отомстить я успею. Найду, лишь Арину отведу в безопасное место!»

Борич повел плечами, стараясь ослабить путы. Руки совсем онемели, так и до беды недолго.

Северяне заметили, что пленник оживился, подскочили, огрели плашмя ножнами, и Борич замер, решив более не привлекать к себе внимания. Все равно не развяжут. Не доверяют ему и правильно делают. Не знают, что из-за Арины он и так ощущает себя связанным по рукам и ногам!

«За Гаяну, за дом свой и людей, что жили рядом, — подумал он мрачно, вслушиваясь в говор северян и крики Арины, — всех убью. Правда на моей стороне!»

***

Я проснулась на самой зорьке, еще до того, как прокричали первые петухи. Дом старосты еще спал. Трещали в печке дрова и Миланья готовила завтрак. Она молча посмотрела на меня, заметив, что проснулась. Улыбнулась мягко, да тихо произнесла:

— Доброго утра, Гая.

Я ответила и спустилась вниз, расправляя платье.

— Сейчас воды подам, – спохватилась хозяйка дома.

Я поблагодарила и сказала, что сама справлюсь, на что женщина только улыбнулась, а я пошла во двор, чтобы умыться.

Деревня еще спала, только петухи начали кричать, приветствуя новый день и золотой диск солнца, поднимавшийся из—за леса.

Тихо пела река, шелестел ветер, а я смотрела на небо, розовое от улыбки солнца, и думала о том, что принесет грядущий день.

У дверей нашла умывальник и полотенце. В теплую пору освежиться прохладной водицей было приятно и, умывшись, я вернулась в дом, попросить у Миланьи гребень, чтобы привести в порядок свои волосы, да переплести косу.

Женщина уже накрывала на стол и громким окриком будила мужчин.

Староста появился первым: заспанный, почесывающий пах, зевающий. За ним потянулись парни. Я бросила взгляд на Угрюма. Охотник посмотрел на меня и кивнул, здороваясь. Сын Гордея только взглядом мазнул, словно и не человек я, а так. Да что с него взять, молодой совсем, годов пятнадцать, хоть и здоровый, как бык, рослый, а ума еще и не нажил.

Я подошла к Миланье, попросила гребень. Она ответила, где взять, и я направилась вглубь дома.

В хозяйской спальне было темно. Видимо, чтобы не будить мужчин, Миланья не открыла ставни, и теперь я, вместо нее, распахнула окна, впуская солнце и свежий воздух в комнату. Гребень нашла на лавке, как и объясняла хозяйка дома. Села, расплела спутанные волосы и стала вычесывать. А после заплела тугую косу и, перебросив ее за спину, вернулась в горницу, где за столом уже сидели обитатели избы.

На меня покосились. Староста хлебнул травяного чаю и жестом велел присоединиться.

— Как спалось? – спросил он сиплым ото сна голосом.

— Спасибо, хорошо, – ответила я.

Миланья налила мне чай и положила в миску несколько ложек каши. Придвинула, велев есть. Я не стала заставлять просить себя дважды, усердно заработала ложкой.

Ели молча. Миланья вздыхала, сын старосты сопел, Угрюм ел за двоих, а сам староста то и дело косился на меня, отчего было немного не по себе. Странный это был взгляд, словно мужчина в чем—то подозревал меня. Впрочем, я уже приняла решение, что не останусь в этой деревне. Каким—то внутренним чувством я понимала, что меня не примут здесь. Вон, считай все в доме, кроме хозяйки, смотрят так, словно это я привела северян в свой городок, да еще и подначивала спалить его дотла.

«Уйду, – сказала себя, глотая горячий травяной чай. – Вот только шанс выпадет, как уйду». — Я уже жалела, что не отправилась дальше с северянами, хотя, кто знает, что ждало Рагнара и его людей впереди. Если верить словам Угрюма и Гордея, на реке засор, который не обойти и не проплыть мимо. Значит, корабли Мортона повернут назад, чтобы плыть по другому рукаву реки, и тогда они с Рагнаром неминуемо встретятся.

Выводы были простыми и страшными.

У Мортона три ладьи, полные воинов, а у Рагнара один корабль и немного людей. А значит, темноволосый северянин, спасший меня от участи страшнее, чем сама смерть, скоро погибнет. И он, и добрый кормчий Торвальд, и смешливый Лассе, да и все остальные мужчины. В глубине души я понимала: эти северяне, как и люди Мортона, также грабили и убивали. Только вот мне они зла не причинили, и я не могла, при всем своем желании, держать на них зла и желать гибели.

Наконец, завтрак был окончен. Миланья понесла на кухню посуду. Гордей спровадил парней во двор — носить пожитки в телегу.

— От колес останутся следы, – сказала я. – Мортон сможет найти ваше убежище.

Староста перекинул через плечо тяжелый узел с добром, посмотрел на меня, чуть прищурив глаза.

— Не беспокойся, Гаяна, — ответил он, — следы заметут. Наши охотники тоже не лыком шиты.

Я прикусила язык.

«Ну, куда ты лезешь, глупая?» – спросила себя. Мне и так не доверяли. Стоило помалкивать да делать свою работу.

Вскоре телега была полна. Я смотрела на скарб старосты чуть удивленно, затем поняла, что он забрал из дома все ценное, что мог унести. Вернувшись, скорее всего, северяне придут, чтобы разграбить поселение. Когда они найдут деревню опустевшей — будут злы, как демоны пекла. И если Мортон решит разыскать жителей, затаившихся в лесу, это будет для них крайне опасно. Уж я—то знала, на что способен северянин с холодными ледяными глазами. До сих пор вспоминая его взгляд на своем лице, я вздрагивала от неприязни и омерзения, не понимая, как подруги могли находить красивым этого человека, у которого вместо сердца лед?

Воспоминания о девушках—подружках сдавили грудь в тиски. На глазах выступили слезы, и я поспешила отвести взгляд, чтобы никто не заметил моего горя. Шмыгнула через сени во двор и едва не столкнулась на крыльце с Угрюмом.

Парень бросил на меня задумчивый взгляд, затем шагнул в сторону, пропуская мимо. Он шел за последним узлом. Миланья и Гордей уже стояли у телеги. Хозяйка взобралась на тюки, взяла поводья в руки, а сын старосты поспешил открыть ворота. Когда вернулся Угрюм и бросил на телегу последний сверток с вещами, мы двинулись в путь.

Оглянувшись, я увидела, как охотник закрывает ворота и спешит за нами, перекинув через плечо длинный лук.

Со всех дворов выехали такие же телеги. Народа оказалось не так много. Матери с детьми сидели среди вещей, мужчины вели лошадей и скот. Уводили все, даже кур и поросят. Я только хмыкнула, думая о том, как они намерены замести следы такой толпы, да еще и живности, но молчала, предпочитая не лезть не в свои дела.

Угрюм пристроился рядом. Шагал, время от времени посматривая на меня. То ли понравилась, то ли староста наказал приглядывать из боязни, что убегу. А я действительно подумывала над тем, чтобы уйти. Да и совесть была не на месте. Если бы у меня была какая—то возможность предупредить Рагнара? Только что—то внутри твердило настойчиво о том, что не отпустят меня деревенские.

Лес приближался: зеленый, густой, с темной чащей вдали за вырубкой.

Шагая за телегой, я поймала себя на остром желании оглянуться на речную ленту, которая должна была через мгновение скрыться из виду. Я удержалась и заставила себя смотреть только вперед, на вереницу жителей деревеньки, уходивших в лес в своем стремлении укрыться от гибели, которая им казалась неминуемой.

***

Арина сидела у костра, глядя на приготовления северян, сгружавших шкуры и припасы назад на корабли. Она вспоминала Мортона и запахи ночного леса. В ее памяти они смешались с тем странным чувством удовольствия, что охватило ее вчерашней ночью, когда северянин отвел ее в лес и там, на медвежьей шкуре брал, вонзаясь в мягкое, податливое тело с первобытной страстью.

Арина до сих пор помнила странное ощущение, которое расползлось по коже. Это ослепительное наслаждение, взорвавшееся внутри, от которого хотелось кричать и стонать…

И она кричала, позволив себе такую малость, позабыв о том, что сделал насильник с ее жизнью, с ее родными и людьми, среди которых она росла. Нутро жгло огнем, стыдило ее, но Арина прогоняла этот стыд, твердила себе, что надо жить дальше, что прошлое уже ушло и всех слез не выплакать. Что она молода и счастье может быть возможно!

Дочь старосты вздохнула, вспоминая слова, которые сказал ей Мортон, когда насытился ее телом. Он просто лег рядом и, к удивлению девушки, обнял ее одной рукой, притянув к себе почти с нежностью.

— Если поможешь мне, — сказал он, — то клянусь этими звездами, что смотрят на нас с небес, возьму в жены и заберу с собой на север.

Арина напряглась. Прохлада с реки студила разгоряченное тело, касалась к завиткам волос между сведенных ног, там, где сейчас покоилась рука мужчины, странно поглаживая ее в самом укромном месте.

— Хочешь быть моей женой, Арина? – шепнул Мортон. – Ты ведь сразу понравилась мне, или думаешь, я просто так оставил тебя в живых?

Она не знала. Не была уверена. Что—то в самой глубине девичьего сердца билось тревожно, умоляя не верить насильнику. Арина пыталась вспомнить своего отца, тело которого в последний раз видела на дворе перед домом. Пыталась вспомнить мать, но воспоминания улетали прочь от прикосновений широкой грубой ладони, которая, как оказалась, могла быть и удивительно нежной.

— Может, ты уже брюхата? – в голосе Мортона послышалось веселье. – Я признаю ребенка. Дам ему все, что пожелает.

— Чего ты хочешь? – проговорила она и не узнала свой голос. Холодный. Отстраненный. Непривычный слуху.

Мортон придвинулся к ее уху и жарко зашептал, в то время как его пальцы начали гладить ее меж ног, даря странное удовольствие и заставляя девушку выгибаться навстречу ласке.

Арина вздрогнула, и воспоминания прошлой ночи развеялись, как туман над рекой. Она посмотрела в сторону дерева, где сидел на сырой земле связанный по рукам и ногам Борич. Вспомнила слова Мортона и направилась к мужчине.

Никто не чинил ей препятствий, и Арина оказалась рядом с пленником. Она опустилась на корточки, заглядывая в глаза Борича.

Взгляды встретились. Ее испуганный и его – удивительно спокойный и уверенный. Совсем не таким ожидала увидеть девушка этого человека. В его положении следовало испытывать хотя бы отголосок страха, а он смотрел так, словно по своей воле находился среди чужаков и позволил себя связать.

— Борич, – позвала дочь старосты, а в голове пронеслись слова—нашептывания северянина. Арина поморщилась, и мужчина принял это за толику боли. Нахмурился.

— Борич, – повторила она. – Нам надо бежать. Вдвоем.

В его глазах она заметила облегчение, словно мужчина ожидал иных слов от нее и явно успокоился.

— Я помогу тебе, только скажи, что мне делать, – она сдержала набежавшие слезы. – Я слишком боюсь, чтобы даже думать. За мной плохо следят. Думают, я трусиха и не посмею ничего сделать.

— Мы подождем благополучного момента и сбежим, – сказал мужчина. – Главное, будь готова следовать за мной, когда скажу, поняла?

Арина кивнула. Где—то в самой глубине ее сознания в сердце уколол страх и стыд, но девушка прогнала эти чувства. Перед ее глазами встал далекий чужой берег, богатый дом на высоком утесе. И она увидела себя стоявшей на его вершине, с волосами, развевавшимися на ветру, а внизу, скользя по поверхности моря, к берегу плыла ладья, на которой находился ее муж. Сейчас, как никогда, Арина представляла себе Мортона только в таком, а не ином, виде. Рядом с ней. Любящий муж, пусть немного грубый и строгий, но…

«Как быстро ты забыла свою семью!» – пронеслось в голове. Голос был чужой и в то же время, Арина узнала в нем собственный, чуть хриплый и, наверное, сорванный от крика.

«Забыла и тело отца, и мать, над которой надругались люди твоего ненаглядного, — продолжал злой голос. — Забыла город и всех его жителей, убитых северянами!» — Арина отпрянула от Борича, пряча глаза и прогоняя совесть, шептавшую ей правду. Такую злую и такую чистую.

— Я просто хочу жить, – проговорила она, не заметив, что произнесла свои мысли вслух. Затем встав, девушка попятилась от пленника.

Борич проводил взглядом ее фигурку, жалкую и сгорбленную… В тот миг ему показалось, будто Арина постарела на десяток лет.