41. Люблю

Последние дни каникул пролетели, как снежинки за окном — тихо, быстро, почти незаметно, но оставили за собой ощущение тепла и уюта.

Вадим выложил объявление о продаже своей квартиры, скинул его Арсену — тот тут же разместил на своём сайте. Просмотры были, но покупателей пока не нашлось. Я сама съездила к Вале: прибрала в её квартире, наготовила еды на несколько дней — с гипсом ей ходить ещё минимум две-три недели. Встречать её ездили все вместе.

Я всё глубже погружалась в проект нашего дома. Но помимо чертежей и текстур — была и жизнь: стирка, готовка, уборка. И здесь Вадим оказался не просто помощником — он стал настоящим партнёром. То мясо замаринует и запечёт до хрустящей корочки, то приготовит азу по-татарски — аромат разносится по всему подъезду. Готовит он невероятно вкусно.

В быту — идеально. Он не разбрасывает носки, не оставляет мокрые полотенца, сам моет посуду, если я устала. Любит порядок — как и я. И не потому, что «так надо», а потому, что для него дом — это святое.

В последний день каникул мы решили налепить домашних пельменей. Пригласили Валю. В квартире было чисто, тепло, уютно — на кухне пахло тёплым тестом. Данин портфель уже собран, мои вещи на работу — сложены. Мы сидели за столом долго: сначала ужинали, потом пили чай, смеялись, обсуждали, как Даня вчера сам заварил себе какао и не пролил ни капли.

Валя, пила чай и вдруг спросила, чуть понизив голос:

— А вы чего так спешите со свадьбой, Сашенька? Нет ли… причин?

— Причин нет, — честно ответила я. — Просто… хочется.

Вадим в тот момент взял мою руку и нежно поцеловал в ладонь — как будто подтверждая: да, просто хочется. И этого достаточно.

Последние дни я много думала. Мы даже ещё полноценно не были вместе. Вадим ни разу не намекал на близость, пока у меня были дни — и я была ему за это бесконечно благодарна. Но теперь они прошли. И я чувствовала: пора.

Он — мужчина. Не железный. И я не хочу, чтобы он прятал своё желание, стеснялся, ждал, пока я сама решусь. Но сама боюсь. Не его — нет. А того, чтобы сделать шаг, о котором мы даже не говорили вслух.

Мы ведь уже подали заявление. Живём вместе. Но… не спим.

Иногда по утрам я чувствую его возбуждение — он всё ещё спит в обнимку, прижавшись спиной к моей, и это его привычка, его способ сказать: «Ты рядом — и это правильно».

Но он терпелив. Уважает мои границы. Ждёт.

Мы не обсуждали детей — хотя он однажды сказал, что хотел бы. Но когда: впереди колоссальные расходы на дом, переезд, ремонт. Мы не говорили о предохранении. Эти темы такие… личные. Интимные. Но ведь они важны. Особенно теперь, когда мы уже семья — даже если пока без свидетельства о браке.

После ужина Вадим хотел отвезти Валю домой, но она настояла на такси. Мы проводили её уже после девяти вечера. Когда она садилась в машину, тихо сжала мою руку:

— Сашенька… я так рада — и за тебя, и за Данечку.

Сердце сжалось от тепла.

Даня, как только мы вернулись, убежал купаться — за последнее время стал невероятно самостоятельным. Видимо, я слишком нянчилась. А Вадим мягко, но настойчиво учит его: «Сделай сам — ты уже большой». Мне нравится, как они ладят. Их отношения — не просто «взрослый и ребёнок». Это — отец и сын. Даже если по документам ещё не так.

В ванную я пропустила Вадима первым. — Мне нужно привести себя в порядок, — сказала я. — Буду долго.

И осталась одна.

На самом деле, я действительно задержалась. Не столько чтобы искупаться — сколько чтобы собраться с мыслями. Готовилась — то ли к разговору, то ли к действию. И в какой-то момент поняла: сегодня. Сегодня я сделаю это.

Когда вышла, Даня уже спал. Дверь в его комнату была прикрыта.

Я вошла в нашу спальню. Вадим лежал на кровати, читая книгу. В футболке, в мягких пижамных штанах. Такой домашний. Родной. Без масок, без ожиданий. Просто — он.

Тихо прикрыла дверь.

— Родная, устала? — спросил он, откладывая книгу.

— Нет… — Я подошла и села на кровать с его стороны.

И… замерла.

Слова не шли. Руки лежали на коленях, пальцы нервно теребили кольцо. Я не умею проявлять инициативу. Не привыкла. Боюсь: а вдруг он не захочет? А вдруг я что-то сделаю не так?

— Сашуль, ты чего? — Он сел ближе, нахмурился. — Что-то случилось? Я что-то сделал не так? Сказал? Обидел тебя? Или Валентину Петровну?

— Нет, нет, Вадим… — Я подняла глаза. — Всё хорошо. Не в тебе дело.

— Сашуль, не пугай… В чём тогда? Что случилось?

Он взял мою руку в свою — тёплую, сильную, знакомую. Держал, как будто пытался передать мне всё, что не мог сказать словами.

— М-м-м… Рассказывай, родная. Что не так?

Я смотрела в его глаза — и там было всё: тревога, забота, нежность… и любовь, глубокая, как колодец.

И вдруг — слова вырвались сами:

— Я просто… соскучилась по тебе.

На секунду он замер. Потом — очень тихо — улыбнулся.

— И я соскучился, родная… очень, — прошептал он и наклонился ко мне.

Я выдохнула — так, будто сбросила тонну с плеч.

Поцелуй начался нежно — как прикосновение лепестка. Но быстро разгорелся. Я не заметила, как оказалась без сорочки, в одних трусиках, а его руки — на моей коже, будто искали родные места.

Но он всё ещё был одет. Это было несправедливо.

Я потянулась к его футболке, стащила её. И когда наши тела соприкоснулись — кожа к коже, тепло к теплу — я почувствовала, как внутри что-то растаяло.

Я застонала, когда его губы нашли грудь, а пальцы — вторую. Меня выгибало навстречу ему, тело само просило: ближе, сильнее, больше.

Руки впились в его волосы, и я что-то прошептала — просьбу, мольбу, имя.

Но когда его поцелуи начали спускаться ниже, я сжала бёдра.

— Вадим… нет. Я хочу… не так. Сегодня — по-другому.

Он замер. Поднял голову. Взгляд — мягкий, но внимательный.

— Любимая… всё будет. Дай мне тебя подготовить. Расслабься. Доверься мне.

И в этот момент — как будто кто-то снял невидимый замок — я почувствовала: да.

Я расслабила бёдра. Открылась. Разрешила.

Он ласкал меня — не спеша, не требуя, а исследуя, как будто каждое мгновение был драгоценным. Его язык двигался медленно, точно, вычерчивая узоры, знакомые и новые одновременно. Я вся трепетала — не от страха, нет. От того, как тело отзывается на прикосновения.

В какой-то момент я почувствовала его палец у самого входа. Он не вторгался. Он кружил, распределял мои собственные соки, делая всё мягче, естественнее. Круговыми движениями он готовил меня.

Я помнила — помнила, как может быть хорошо от его пальцев. Как он касался меня так, что мир сужался до одной точки — до дыхания, до пульса, до его имени на моих губах.

— Вадим… — вырвалось у меня, хрипло, почти моляще. — Пожалуйста…

И тогда он вошёл. Сначала один палец — легко, почти незаметно. Потом второй — чуть глубже, но всё так же бережно. Его пальцы двигались внутри, мягко, ритмично. А язык — снаружи — продолжал ласкать, поддерживая этот хрупкий баланс между напряжением и расслаблением.

Мои бёдра задрожали. Сердце колотилось где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев. Меня выгибало — не от боли, а от нарастающего, мучительно сладкого ощущения внутри. Оно росло, как прилив: сначала — шёпотом, потом — волной. Я дышала часто, прерывисто, стонала, всхлипывала — то ли прося, то ли требуя…

— Вадим… — шептала я, впиваясь пальцами в простыню. — Пожалуйста…

Он не останавливался. Не сбавлял темп.

И вдруг — как будто небо разверзлось — по телу пронеслась блаженная разрядка. Волна накрыла с головой: горячая, глубокая, почти болезненная от чистоты ощущения.

А когда пришла в себя, он уже целовал мой живот.

После того, как волна отпустила меня, он не спешил двигаться дальше. Вернулся к груди — целовал медленно, почти молитвенно: то одну, то другую, будто благодарил за доверие. Его губы были тёплыми, движения — точными, но без жадности. Только нежность. Только забота.

Потом он плавно переместился, устраиваясь между моих бёдер, но не давая весу тела лечь на меня целиком — уперся на локти, оставаясь в напряжённом, сдержанном равновесии. Его лицо оказалось над моим, близко-близко. Глаза — тёмные, полные сдерживаемого огня, но в них — ни тени поспешности, ни тени требования.

Я протянула руку, погладила его по щеке — по шероховатой, чуть колючей коже, которую так люблю. Пальцы дрожали. — Вадим… — прошептала я, тянуться к его губам.

Он не поцеловал меня сразу. Взгляд его остановился на моих глазах — пристально, почти больно.

— Сашуль, родная… — голос был хриплым, будто он действительно сдерживался «из последних сил», — мы хотим ляльку… или попозже?

Слово «лялька» ударило мягко, но глубоко. Не как абстракция — как возможность. Как будущее, которое он не боится называть вслух.

Я замерла.

Мы ведь не обсуждали это всерьёз. Ни разу. И сейчас — непростое время: дом, переезд, продажа квартиры, расходы… А у меня — страх. Не перед ребёнком. Перед тем, чтобы начать новую жизнь, не убедившись, что мы на твёрдой почве.

— Попозже, — выдохнула я, и в голосе прозвучала не холодность, а честность.

Он кивнул.

Тут же перекатился на бок и потянулся к тумбочке. Достал упаковку презервативов. Быстро, но без суеты распечатал, раскатал на себе.

Я смотрела, как зачарованная.

Не потому, что был красив — хотя да, он был красив: сильный, сдержанный, с напряжёнными мышцами и тихим дыханием. А потому, что он делал это как подтверждение: я слышу тебя. И я несу ответственность — за всё.

Он возвращается на своё место — между моих ног, но не спешит. Его член скользит по влажным складкам, медленно, почти ритуально, будто изучая каждый отклик. Я вся мокрая — не просто готова, а жду. И когда он касается самого чувствительного места, я всхлипываю, будто от боли, но это — наслаждение, острое, как искра.

Он продолжает несколько минут — скользит внизу, целует вверху, прижимается, потом отрывается и смотрит мне в глаза. Взгляд — напряжённый, почти болезненный. Он ищет что-то. Но я не понимаю что. Остановку? Разрешение? Или, может, страх?

Он боится? — мелькает мысль. Но я уже не боюсь.

Я прошла через столько, чтобы оказаться здесь — не просто рядом с ним, а открытой ему. И сейчас мне не нужно, чтобы он сдерживался из-за моего прошлого.

В какой-то момент напряжение внутри становится невыносимым. Тело горит, дрожит, просит — не ласки, не нежности, а его. Всего. Полностью.

— Вадим… — голос ломается. — Я люблю тебя… Пожалуйста, сделай это.

И, не дожидаясь ответа, закидываю ноги ему на бёдра — прижимаюсь ближе, будто хочу стереть границу между нами.

Он замирает. — Я аккуратно, — говорит, глядя прямо в глаза. — Если что — останови меня.

Взгляд — серьёзный, почти мрачный. Но я вижу: он держится на грани. Лицо покрыто испариной, челюсть сжата так, что скулы выступают резко. Он не просто хочет — он сдерживает бурю.

— Хочу тебя… — шепчу я, притягивая его ближе. — Хочу всего. Пожалуйста.

Он начинает входить — медленно, почти осторожно, будто боится сломать. Я стону и закусываю губу — не от боли, а от ощущения: он внутри. Наконец.

Он тут же останавливается. — Саш, больно?

И начинает отстраняться.

— Нет! — вырывается у меня. Я хватаю его руками, обвиваю ногами, не пускаю. — Не пущу! Всё хорошо… Не останавливайся, прошу…

— Родная, ты очень узкая, — говорит он хрипло. — Боюсь сделать больно.

— Вадим, пожалуйста… — почти умоляю. — Мне хорошо. Просто… будь со мной.

Целую его — глубоко, отчаянно. Прижимаюсь всем телом, как будто хочу сказать: я не хрупкая. Я сильная. И я хочу тебя — не осторожного, а настоящего.

Он снова начинает двигаться — медленно, сдержанно, будто всё ещё боится. Меня это начинает злить. Не потому, что он нежен — а потому, что я чувствую: он прячет от меня свою страсть. А я хочу всё — его силу, его жар, его правду.

И тогда я смотрю ему прямо в глаза — твёрдо, без дрожи:

— Вадим. Если ты сейчас же не отпустишь себя… я уйду спать на диван.

Он замирает. — Сашуль… — начинает он.

— Я хочу тебя всего, — перебиваю. — Такого, какой ты есть. Не приглушённого. Не «аккуратного». Будь со мной настоящим. Пожалуйста…

На секунду в его глазах мелькает что-то — облегчение? Любовь, обнажённая до костей?

Потом он резко прижимается ко мне, впивается зубами в плечо — не больно, а метко, как знак: ты моя. Рычит что-то невнятное — не слово, а звук, вырвавшийся из самой глубины.

И начинает двигаться.

Не медленно. Не осторожно.

Резче. Глубже. Полностью.

И я к этому не была готова.

Его резкий, глубокий толчок накрывает меня, как волна — внезапно, мощно, без предупреждения. Я впиваюсь ногтями в его плечи, пытаясь удержаться, но тело будто теряет опору: меня буквально таранят, ведут туда, куда я сама просила — туда, где нет масок, нет страхов, только он и я, без преград.

Я обвиваю его ногами крепче — не чтобы остановить, а чтобы не упасть с этой высоты. — Вадим… пожалуйста… — вырывается у меня, но это уже не просьба, а стон — глубокий, дрожащий, почти молитва.

И в какой-то момент моё тело само находит ритм. Бёдра начинают подаваться навстречу — сначала робко, потом увереннее. Я уже не просто принимаю его — я движусь с ним. В унисон. В согласии.

Ощущения нарастают внутри — плотные, жгучие, неотвратимые. Каждый толчок будто подталкивает меня ближе к краю, где нет слов, нет мыслей — только пульс, дыхание и его имя на губах.

И тут он просовывает руку между нами. Палец находит ту самую точку — и начинает ласкать. Точно. Уверенно. Не спеша, но без колебаний.

— Давай, любимая… — хрипит он, голос дрожит от напряжения. — Не могу больше сдерживаться…

Эти слова ломают последнюю преграду.

Я взрываюсь.

Пару его движений — и меня сотрясает волна, такая сильная, что мир сужается до одной точки: его тело внутри меня, его рука на моём клиторе, его дыхание в моих волосах. Я пульсирую — сжимаю, отпускаю, сжимаю снова — будто сердце бьётся не в груди, а там, внутри, отдаваясь каждой клеточкой.

Он ругается — глухо, в моё плечо, — и его тело напрягается, содрогается в ответ. Я чувствую, как он кончает — глубоко, мощно, сдаваясь наконец тому, что так долго сдерживал.

Он выскальзывает из меня, быстро стягивает презерватив, отбрасывает на пол. И тут же притягивает меня к себе — прижимает к груди, обхватывает руками, как будто боится, что я исчезну.

Я лежу на нём, дрожа, всё ещё ощущая эхо разрядки в мышцах, в пульсе, в кончиках пальцев.

— Люблю тебя, — шепчет он в висок, губами касаясь кожи. Голос — хриплый, мягкий, почти мальчишеский от уязвимости.

Я поднимаю голову, смотрю в его глаза — в них усталость, облегчение… и такая любовь, что становится больно от счастья.

— И я тебя, — говорю тихо.