44. Новая жизнь

Нас ждали.

Людмила Петровна сидела за столом, но не ела. Её глаза — живые, лучистые, полные безмолвного вопроса и уже почти уверенности. Она знала. Не потому, что кто-то сказал — а потому, что сердце матери почувствовало. В её взгляде — не любопытство, нет. Там было счастье. Нежное, глубокое.

Александр Николаевич, напротив, выглядел слегка растерянно. Он явно не понимал, почему все вдруг замерли. С ним не поделились ни предположениями, ни подозрениями — только тревога жены и странное исчезновение сына с Сашей в ванной надолго.

Даня сидел за столом. Взгляд — настороженный, взволнованный. Он что-то чувствовал. Не знал что — но чувствовал: *сейчас произойдёт что-то важное*.

Мы с Вадимом остановились посреди гостиной — как будто переступили порог не только комнаты, но и новой жизни.

Он обнял меня сзади, обхватил ладонями мой живот — осторожно, бережно, как драгоценность. Я накрыла его руки своими. Наши пальцы сплелись над той самой «священной плоскостью».

Несколько секунд — тишина. Только дыхание. Только пульс.

Потом Вадим глубоко вдохнул, улыбнулся — сначала робко, потом широко, по-мальчишески, как будто не верил, что может так радоваться, — и сказал:

— Ну что, Громовы… — голос дрогнул, но он тут же рассмеялся, сбрасывая напряжение. — Кажется, я повторяюсь. Но как есть — у нас опять пополнение.

Он сделал паузу, обвёл всех взглядом — и добавил, глядя прямо на меня, с теплотой, от которой щемит в груди:

— Мы беременны.

Слово повисло в воздухе — простое, обыденное… но в этот момент — громовое.

Людмила Петровна ахнула, прижала ладонь ко рту — и тут же расплакалась. Не горько, не от волнения — от счастья. Тёплые, светлые слёзы.

— Ой, родные мои… — прошептала она, поднимаясь. — Ну, наконец-то…

Александр Николаевич медленно поставил стакан на стол, моргнул, будто не веря ушам, а потом — тихо, почти благоговейно — улыбнулся.

Даня же замер на секунду… а потом — бросился к нам.

— Я знал! — выкрикнул он, обнимая нас обоих. — Я знал, что будет сестрёнка или братик! Мам, да?

Я прижала его голову к себе, смеясь сквозь слёзы:

— Пока не знаем, кто именно… Но да, Данечка. Ты будешь старшим.

Он отстранился, серьёзный, глаза блестят:

— Я буду лучшим старшим братом. Или… ну, в общем, лучшим!

Вадим обнял нас всех — меня, Даню, — и в этот момент наша маленькая, хрупкая, настоящая семья стала чуть больше.

После объявления меня тут же окружили заботой — особенно Людмила Петровна. — Сашенька, ну хоть что-нибудь съешь! — всплеснула она руками, уже убирая со стола печёночный торт, как опасный предмет. — Только не это, конечно… Бог с ним, с тортом!

В итоге я съела немного картофельного пюре и маленькую котлетку — нежную, домашнюю, без специй. Желудок, к моему облегчению, принял еду спокойно: ни тошноты, ни спазмов.

Потом все собрались за чаем с яблочным пирогом — румяным, с корицей, таким, что хочется завернуться в плед и не вставать до весны. За столом воцарилась та особенная, тёплая тишина — как будто дом сам радовался нашему счастью.

И тогда Людмила Петровна, наливая мне чашку, задумчиво вздохнула:

— С Вадимом я повидала все прелести беременности… Токсикоз чуть до родов не мучил, спала по шесть часов в сутки, всё раздражало, плакала без причины, ругалась из-за пустяков. Отёки — ноги как колонны, давление скакало, анемия. Она улыбнулась, но в глазах мелькнула тень — не жалости к себе, а памяти о том, каково это — быть беременной. — Он тогда ещё внутри — а уже потрепал нервы и мне, и отцу. Если бы отец меня не любил так сильно, точно бы ушёл. Я сама себя вспоминаю — и вздрагиваю. Ни один человек такое не стерпел бы… А он терпел. Ходил как по струнке, исполнял все прихоти — даже ночью за мороженым бегал, хотя у нас в городе тогда ни одного круглосуточного магазина не было!

Вадим закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица.

— Мам, — спросил он, слегка растерянно глядя на меня, — ты меня сейчас пугаешь или морально готовишь? Я не пойму…

— Вадим, — отмахнулась она, но взгляд стал серьёзным, — всякое может быть. Беременная женщина — это чистый гормональный взрыв. Это не капризы. Это — природа. Просто нужно пережить. А ты сильный. Справишься.

Слова повисли в воздухе. И мне стало страшно.

Не за ребёнка — нет. А за нас. За то, чтобы моя усталость не стала его бременем, чтобы мои слёзы не заставили его сомневаться, чтобы его забота не иссякла, когда я буду самой невыносимой.

Как будто прочитав мои мысли, Людмила Петровна добавила, уже мягче:

— А вот София — вообще без проблем была. Даже не сразу поняла, что беременна. Живот — маленький, аккуратный, как у модели. Ни отёков, ни токсикоза, ни перепадов настроения. Чувствовала себя прекрасно до самых родов. Она хмыкнула, с лёгкой иронией: — Но зато после она дала нам жару! С характером — огонь! А Вадим — спокойный. Тихий. Спать ложился сам, плакал редко… как будто знал: маме и так тяжело.

Я сидела, слушала — и в голове крутился один вопрос: Кого бы я хотела?

Спокойного сына… но пройти через ад токсикоза, слёз, раздражительности и отёков? Или лёгкую беременность… но родить дочь, которая будет «давать жару» — сильную, волевую, неукротимую?

Я не могла выбрать. И, видимо, всё это отразилось на лице — потому что Вадим тут же обнял меня, прижал к себе и поцеловал в висок.

— Сашуль, — прошептал он так, что слышала только я, — у нас всё будет по-другому. Он посмотрел мне в глаза — и в его взгляде не было сомнения, только твёрдая, спокойная уверенность: — Всё будет хорошо. Я тебе обещаю. Наша лялька возьмёт самое лучшее — и от мамочки, и от папы. Вот увидишь.

Я прижалась к нему, и страх — тихо, почти незаметно — растаял. Потому что в этот момент я поверила: даже если будет трудно — мы пройдём это вместе. И этого достаточно.

Позже, когда мы остались в нашей комнате одни, Вадим бережно уложил меня на кровать — как будто я уже не просто беременная, а хрупкий артефакт, которого нужно оберегать от малейшего толчка. Накрыл одеялом, поправил подушку, а потом сел рядом, всё ещё с этой счастливой, немного ошарашенной улыбкой на лице.

— Ну всё, оторвались… — вздохнул он, проводя пальцем по моему животу, будто убеждаясь, что это не сон. — Теперь девять месяцев перерыв… А я всё гадал, почему не могу тобой насытиться. А вон оно что — ты уже не только моя.

Я фыркнула:

— Вадим, всё не так! Нужно сходить к врачу. Если не будет противопоказаний, угрозы, проблем — то секс во время беременности не просто безопасен, а даже полезен. Успокаивает, улучшает кровообращение, укрепляет связь между партнёрами…

Он нахмурился, как мальчишка на уроке биологии.

— Серьёзно? И… это точно не опасно для ребёнка?

— Глупенький, — улыбнулась я, проводя пальцем по его скуле. — Пойдёшь со мной к врачу. Она тебе всё объяснит — и про безопасность, и про сроки, и про то, что можно, а что — пока нет.

Он мгновенно оживился.

— М-м-м… Это хорошо. А то я так и руку сотру до костей… Затем его взгляд скользнул по моей груди — не похабно, а с той нежной, почти восхищённой жадностью, с которой он смотрит на всё, что связано со мной. — Ты ведь будешь теперь хорошеть день ото дня… И грудь… вон уже налилась! Я думал, месячные скоро.

— Вадим, ты опять за своё! — засмеялась я, толкая его в плечо.

— Ну что, Сашуль? — он ухмыльнулся, обнимая меня. — Ну любим мы вашу грудь! С детства. С грудным молоком, как говорится.

— Да уж, здалась вам эта грудь…

— Пока она моя — делиться не буду. А потом… так уж и быть, составим с лялей расписание.

Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбки.

— А если бы женщины так относились к вашему «хозяйству»? «Дай потрогать, помять… ммм»?

Он рассмеялся — громко, от души.

— Так мы же за! — воскликнул, прижимая меня к себе. — Ещё можно поцеловать, посасать, если уж на то пошло…главное не кусаться…

— Ну ты и пошляк, — прошептала я, прижавшись лбом к его груди.

— Только с тобой, — ответил он мягко. — Значит… врач может мне вернуть доступ к телу?

— Вадим!

— Я серьёзен как никогда! — Он сел прямо, почти деловым тоном. — Тогда нужно в понедельник идти. Завтра же запишемся. Я с тобой пойду. Получать свой допуск к телу.

— Хочешь, узнаю у Арсена контакты врача, у которой Даша наблюдалась? У них была сложная беременность. А врачу удалось вытащить и Дашу, и Диану. Жива, здорова, растёт как на дрожжах. — Клиника какая-то особенная, говорят, даже из других городов туда едут. Там работают настоящие спецы.

— Ну не знаю… Может, к обычному?

— Нет, — сказал Валюдим твёрдо. — Давай я узнаю. Я хочу, чтобы нашу ляльку наблюдали лучшие.

— Я сам нас запишу. Тебе только с работы отпроситься. И добавил серьёзно: — Да и с работой порешать надо. Меньше брать заказов. Больше отдыхать.

— Вадим, я буду работать до декрета, — предупредила я. — Предупреждаю сразу.

— Хорошо, я не против. Но нужно, чтобы к тебе бережно относились. Чтобы не напрягали, не гнали дедлайны как раньше. Он помолчал, потом добавил с лёгкой угрозой в голосе: — Могу прийти, поговорить с руководством.

— Вадим, я не маленькая. Сама справлюсь. Не волнуйся.

Но он уже не слушал. Он смотрел на меня — на живот, на лицо, на руки — и в его глазах читалось всё: трепет, гордость, страх, любовь… и какая-то новая, почти отцовская нежность, которую я видела впервые.

Он явно был перевозбуждён — не от желания, нет. От самой мысли: я стану отцом.

Мы ещё почти час говорили — о клиниках, о том, что нужно делать проект второй детской, как сделать дом безопасным. Он задавал глупые вопросы, я отвечала смеясь, он обнимал, целовал, прижимал ладонь к моему животу, как будто пытался почувствовать там пульс.

А потом устроил меня у себя на груди, укрыл пледом и прошептал:

— Всё. Теперь — спать. Спокойной ночи, мои любимые.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его сердце бьётся под моей щекой — ровно, тепло, надёжно.

А внутри, в тишине, уже начиналась новая жизнь.