Глава 12

Мы коротали вечера с Киром за разговорами. Очень странно вот так, сидя рядом, разговаривать друг с другом. Никто не утыкался в телефон, ноутбук или телевизор. Не погружался в свои мысли, строя занавес между собой и собеседником, не отделывался дежурными фразами. Мы действительно разговаривали. Своими ушами слышали и слушали, своим ртом произносили фразы.

Начиналось с моих расспросов о ездовом спорте, гонках, упряжках собак. Что-то я подмечала в течение дня, оставляла вопросы на потом, интересовалась вечером, а некоторые вещи мне становились интересны сами по себе, их я в статью вносить не собиралась. Скоро информации наберётся на целую книгу, а не на статью в глянцевом журнале о спорте и спортсменах, переквалифицировавшихся в медиа-лица.

О том, что раньше аборигены запрягали собак в упряжки веерным типом — это позволяло равномерно распределять нагрузку, помогало при передвижении, например, по тонкому льду. Сейчас упряжки редко передвигаются по «целине», на соревнованиях трасса подготовлена, поэтому запрягаются цугом, попарно друг за другом.

О том, что в стае есть лидеры и вожак, и это разные собаки. Общепринятым вожаком у Кира был сибирский хаски по кличке Алтай волчьего окраса с пронзительными светло-голубыми глазами. Ничего умильного в Алтае, в отличие от Антипа, не было. От взгляда пса пробивала дрожь, а когда он завывал, подгоняя или настраивая упряжку на работу, комок страха бухал в низ живота. Ощущая мой страх, Алтай держался подальше, ограничиваясь холодным, оценивающим взглядом. Кир рассказывал, до моего приезда пёс частенько коротал время в доме, рядом с хозяином, а теперь игнорировал свою привилегию, демонстрируя независимый нрав.

Алтай — ровесник Сали. Умный, внимательный, способный принимать быстрые решения пёс. Каюр безоговорочно должен доверять вожаку, а вожак не понимать, а чувствовать каюра.

Лидер упряжки — сильная, быстрая, сообразительная собака. Упряжек у Кира несколько и лидер тоже не единственный. Уже знакомый рыжеватый Илка — прирождённый лидер, несмотря на молодость, Кир уже обкатывает его в этой роли.

О том, что остальные собаки делились на направляющих, на так называемые «колёса», на коренных — самых сильных псов. Рабочие качества хвостатого оценивались с детства. Щенки обучались, контактировали со взрослыми собаками и людьми, занимали своё место в стае. Наваха метил на роль вожака, но пока с этим отлично справлялся Алтай, маламут же ещё слишком молод.

Как много нужно знать, уметь, понимать, насколько кропотливый труд проделывал Кирилл. Неудивительно, что ни на что другое у него не оставалось времени и сил. Он не ездил на курорты, не проводил недели на песочных пляжах под палящим солнцем, попивая холодное пиво, не интересовался новыми тенденциями в мире моды. Скорей всего, он покрутил бы пальцем у виска, услышав стоимость костюма итальянского бренда Китон, и что аутентичный кальвадос стоит предпочесть коньяку из сухих сортов винограда.

Кирилла Сафронова нельзя было назвать человеком малообеспеченным, ездовой спорт — дорогое удовольствие. Просто он тратил средства на то, что требуется ему, чтобы стать счастливым, а не окружению, чтобы казаться в их глазах успешным. Самодостаточность кроется не размере банковского счёта — впервые я отчётливо видела подтверждение этому.

Я рассказывала о своей жизни, не всё. Больше об Италии, которую считала своим домом, и бабушке Зине. Об остальной семье почти не говорила. Почему? Беседа о блистательных, мега-успешных Люблянских не вписывалась в то, что я видела, слышала, ощущала рядом с Киром.

А ещё мысли о семье шли рука об руку с воспоминаниями о Вальдемаре Рихтере. О нём я думать не хотела. Отталкивала поползновения любых, самых мелких, незначительных воспоминаний. Отказывалась впускать в эту свою реальность бывшего. Здесь, среди сибирских снегов и морозов, в доме, пахнущем деревом и сухими травами, ему не место.

Каждый раз, в разговорах, дистанция между нами сокращалась. Всегда исподволь, между делом. Кир никогда не настаивал, не давил, в какой-то момент мы оказывались настолько близко, что ощущали дыхание друг друга, скользили губами, путали пальцы в волосах.

Всё происходящее было сладкой, но всё-таки мукой. Днём поцелуи не могли привести к близости, а вечера, интимный полумрак, потрескивание дров в камине располагали к ней. Кир никогда не настаивал, ждал инициативы от меня.

Единственный раз, забывшись, он опустил меня на спину, придавливая телом. Я потерялась в привычном удовольствии, пока не поняла: не могу, задыхаюсь. Распахнув глаза, я с ужасом смотрела на раскрасневшееся лицо Кира, а видела совсем другого человека. Правильные, безупречные черты лица, твёрдую линию сжатых губ. Холодный, пристальный взгляд, изучающий меня, как лягушку под микроскопом.

Как же я ненавидела себя в этот момент. Если бы не боялась выглядеть ещё более глупо — отхлестала бы себя по щекам. Кир приподнялся, вглядываясь в моё побледневшее лицо, улыбнулся той самой улыбкой, которую я только что могла слопать целиком и полностью, провёл указательным пальцем по моей щеке. Тогда я испугалась ещё сильнее. Испугалась вопросов, на которые не хотела давать ответы.

Кир ничего не спросил и никак не прокомментировал, несмотря на взгляд, по которому становилось понятно — он готов меня выслушать. Сказать — значило притащить богоподобного Вальдемара в сегодняшний день, а я поклялась себе оставить его во вчерашнем.

Кирилл ждал моей инициативы, а с ней у меня были трудности. Мне никогда не приходилось проявлять инициативу в отношении мужчин, тем более в интимной сфере. И, что ещё хуже, я никогда не стремилась к этому. О да, я отлично понимала, как несовременно, нелепо и жалко выглядит такое поведение. Эмансипированная, феминистично настроенная часть меня, должно быть, была возмущена феодальными замашками оставшейся части сознания, но я ничего не могла с этим поделать.

У меня имелся опыт общения с мужчинами. Даша считала, что это не опыт, а мышиные слёзы, меня же цифра «три» вполне устраивала. Посудите сами. С Вальдемаром я начала встречаться в девятнадцать лет, а до него успела закрутить аж два романа. Не такой и плохой результат.

С первым своим мужчиной я познакомилась в Беллинцоне — городке в италоязычной Швейцарии. Виктор по происхождению швейцарец, а по натуре итальянец, был старше меня более чем на десять лет. Он так громко, ярко, выразительно восхищался всем, что было мною — восемнадцатилетней девчонкой, случайно, с компанией друзей оказавшейся в городе трёх замков, что не оставил мне ни единого шанса отказать ему.

Конечно, я понимала, Виктор — не любовь всей моей жизни, мы расстанемся, чтобы не встретиться никогда в жизни, как только я уеду, но с уверенность могу сказать — о подобном первом разе мечтает каждая девушка. Виктор околдовал меня, влюбил в себя, в стены замков, окрестности, во всё, что происходило в те дни. Узнав, что это мой первый сексуальный опыт, он заставил свечами не только номер, в котором мы встретились ночью, но и небольшой дворик, куда выходили окна.

Романтичная, прекрасная ночь и волшебное утро. У меня остались упоительные воспоминания, ничем, никак не омрачённые. Уезжая, махнув на прощание рукой первому мужчине в своей жизни, я чувствовала необычную лёгкость и слепящее, как утреннее нежаркое солнце, счастье. Тогда я не проявляла инициативу. Ни днём, отдав инициативу знакомства Виктору, ни ночью, среди ароматов свечей и лёгкого дуновения ветра из открытых окон.

Второй роман у меня случился через несколько месяцев после событий в Беллинцоне. Гаспар, окончив университет, перебрался на Тирренское побережье и поселился недалеко от меня. Мы познакомились, встретившись взглядом в кафе неподалёку от наших домов. Может быть, не заболей чёртовым раком бабушка Зина, у нас бы был многолетний роман, закончившийся шумной итальянской свадьбой. Родились черноглазые кудрявые дети, а жили бы мы на совместной вилле с видом на Тирренское море. Но я уехала в далёкую Россию, звучавшую для Гаспара так же, как для меня Хакасия, и больше я о нём не слышала. Мы, конечно же, переписывались и созванивались, но к моменту ухода бабушки Зины я не вспоминала о кареглазом соседе.

С Гаспаром я тоже не проявляла инициативу. Ни в общении, ни в кровати. Скорее всего, тому виной жгучий темперамент мужчины, не оставлявший мне времени на инициативу. Он был готов всегда, везде, в любой, самый неподходящий момент. Я соглашалась, потому что с Гаспаром было легко, непринуждённо, весело. Потому что чувство, когда тебя остро хотят, постоянно нуждаются в близости — наркотик, от которого невозможно отказаться. Потому что начинала испытывать ответное неистовое желание, стоило Гаспару провести ладонью под юбкой или оставить дорожку из поцелуев за ухом.

С Вальдемаром речи об инициативе не шло никогда. Незаметно, само собой вышло, что всё и всегда решал он. Куда мы едем, с кем общаемся, когда и в какой позиции занимаемся любовью. Невозможно представить, чтобы Вальдемар пошёл на поводу женской инициативы, о какой бы сфере жизни ни шла речь. Патриархально настроенная часть меня никогда не оспаривала безусловное мужское право, а эмансипированная, через несколько лет тесного общения с потомком богоподобных германских викингов, заснула летаргическим сном.

Сколько бы я ни понимала, что Кир ждёт инициативы от меня, проявить её не могла. Здесь и сейчас я была гибридом неумелой, восторженной девчонки в Беллинцоне, желающей получить море восхитительных впечатлений от происходящего, и бледной тенью рядом с богоподобным Рихтером, отдающей себе отчёт в неуместности собственной инициативы.

У меня парализовывало руки, сковывало движения. В прошлом, не имея опыта, я действовала увереннее и чувствовала себя раскованней, чем в тот вечер в доме Кира, когда ожидание повисло тяжёлой пеленой, грозя захлопнуть меня, спрятать от происходящего, как ракушка.

Я не хотела прятаться, я желала близости с Киром. Моё тело устраивало демарши, не давая ночами спать, а днями думать о чём-либо, кроме секса с ним. Организм грозил взорваться в любой момент. Воображение подкидывало картинки, от которых самая продвинутая часть моей натуры покрывалась стыдливым румянцем. И это же тело отказывалось сотрудничать с разумом, сковывая руки, ноги, пальцы. Когнитивный диссонанс.

Кир подтянул меня, когда я оставляла поцелуи на гладковыбритом, немного обветренном лице. Пальцы скользили в мягких, коротко стриженых волосах, слегка царапая затылок, опускались по мужской шее. Там, под воротом футболки, кожа была горячая, безумно хотелось прижаться.

Кирилл сдерживал себя, это чувствовалось настолько остро и терпко, что становилось душно. Я не хотела, чтобы он сдерживался, желала, чтобы он отпустил себя, разрешил себе, и одновременно боялась этого. Последствий. Неизбежного тонического торможения.

Он зеркалил мои движения — это стало внезапным и вдруг очевидным решением. То, на что я была готова — я демонстрировала наглядно. Мой поцелуй — его поцелуй. Моё движение — его движение.

Я опасалась — Кир не выдержит эту игру, напомнит, в чьих руках сила, нависнет надо мной, лишая свободы действий. Убьёт зыбкую гармонию между нами.

Но он играл по нечаянно установленным правилам, не пересекая границу дозволенного. Делился обманчивой иллюзией, что решаю именно я. Что силы и возможности в моих руках — небольших и несильных по сравнению с его размахом плеч, мышцами, ладонями, с силой, таившейся в них.

Запах дерева, дыхания Кира, сухих трав, страсти, кружил и обезоруживал. Перед глазами плыл тусклый свет ночника, голова кружилась сладких поцелуев.

— Фая, — шепнул Кир, фиксируя мой взгляд. — Доверься мне.

Я думала, что всё произошедшее сон.

Нет. Не сон. Кир лежал подо мной. Так же тяжело дышал. На груди, плечах, шее поблёскивала испарина. А на губах играла самая удивительная улыбка из всего диапазона волшебных улыбок Кирилла Сафронова.

— Так потрясающе не было, даже когда шестым пришёл в Ном, — хрипло прошептал он.

— И так тяжело, — отметила я, отводя взгляд.

— Ты молодец, ты справишься. Со всем справишься, — просто ответил он, кажется, не особенно задумываясь над словами. — Мы справимся, — добавил с улыбкой.

А я, совсем по-глупому, чмокнула Кира в нос.