Глава 15

Спала я плохо, очень плохо. Одновременно было холодно, будто окна распахнули настежь, впуская сибирский мороз, невыносимо душно, вдобавок жарко, как в парной.

Мысли о Ёжкине подняли с самого дна души воспоминания, всколыхнули утрамбованный метровый ил. Поднятая муть не давала безмятежному сну победить дневную усталость. В тягучей полудрёме я мучилась от жара и холода одновременно. Что-то огромное, горячее придавливало меня со спины, не давало вывернуться, освободиться, проснуться…

В глубине сознания я понимала, это «что-то огромное» — спящий Кирилл Сафронов. День выдался насыщенный, Кир уснул раньше, чем коснулся подушки. Я устроилась рядом, подумав, что влажные после душа волосы завтра будут торчать во все стороны, и тоже мгновенно уснула, а среди ночи безрезультатно пыталась проснуться, выскользнуть, избавиться от жара, давления, мороза под кожей, и у меня не получалось. Ничего не выходило.

Мои руки были не моими, ноги не шевелились. Тело мне не принадлежало. Психологи называют подобное состояние тоническим торможением*, только оттого, что я даже во сне понимала, что происходит, лучше не становилось. Когда человек знает наверняка, что он неминуемо умирает от удушья, потому что яд кураре, применённый против него, блокирует ацетилхолиновые никотиновые рецепторы поперечно-полосатых мышц — легче ему не становится.

Я издала неясный звук, больше похожий на сдавленный писк, напрягшимся телом ощутила, что сильная рука прижала меня к мужскому телу, крепко зафиксировав, лишая возможности пошевелиться, если бы я и могла.

Уже через мгновение Кир резко убрал руки, откатился на спину и тут же приподнялся.

— Фая? — я услышала обеспокоенный голос, не отрывая взгляда от бревенчатой стены. — Фаина? — Меня передвинули, как гуттаперчевую куклу, и укутали в одеяло с головой, но так, что при желании я могла выбраться, встать и уйти. Если бы могла пошевелиться, конечно же.

Кирилл долго разглядывал меня, будто взвешивал что-то.

— Чем я могу тебе помочь прямо сейчас? — вдруг спросил он.

Горло у меня пересохло, во рту пылала Сахара, в то время как через тело прокатывалась леденящая дрожь.

— Пить, — выдавила я из себя и через минуту пила тёплый сладкий ароматный травяной настой из чашки, которую Кир подносил к моим губам. Соприкосновение простой керамической чашки и губ было единственным соприкосновением моего тела с чем-то инородным, посторонним.

— Ты можешь рассказать, что случилось, — голос Кира, всегда спокойный, удивительно светлый, как и его улыбка, звучал мягче, чем обычно. — В произошедшем нет твоей вины, Фаина, — продолжил он.

Я вспомнила, что Кирилл Сафронов учился и работал в МЧС, наверняка он действовал по методичке. Говорит то, что написано в какой-нибудь инструкции, одной из тысячи тысяч. То, что должен сказать. Именно то, что говорят психологи. Заученные фразы, устойчивые выражение, заставляющие чувствовать себя ещё хуже. Я могла прочитать такие же слова в статейках в интернете, которые сама же и писала время от времени.

— Знаешь, каюры спорят, необходим ли вожак упряжке. Вожак — это тот, кому доверяешь, а доверять всегда сложно, часто невозможно. Четыре года назад, примерно в это время, Алтай спас мне жизнь, потому что я считаю доверие между вожаком и каюром неотъемлемой частью существования.

Я продолжала молчать, отмечая при этом, что голос Кира звучит мягче и мягче с каждый произнесённым звуком, а сам он сидит в незначительном, но всё же отдалении, не нарушая выстроенные мной границы.

— На Беренгии[7] я почувствовал себя плохо. Три этапа терпел, считал — отравился чем-то, пройдёт. Как прошёл четвёртый не помню. Упряжку довёл Алтай, и не просто довёл, упряжка пролетела мимо финиша, остановилась у медицинского пункта и подняла такой вой, что не обратить внимания на нас не могли. Санитарной авиаций доставили в больницу, острый аппендицит, но если бы не Алтай, решивший уйти с трассы, чтобы срезать путь, я бы вряд ли выжил.

— Молодец, Алтай, — выдавила я из себя.

— Дело не в Алтае, дело в доверии, Фаина.

В словах Кира был смысл. Доверие необходимо. В общем-то, я не могла сказать, что тотально не доверяла людям или животным, просто всегда держала в уме — всё может измениться в любой момент. Домашние любимцы нападают на хозяев, близкие люди стирают границы, пользуются слабостями родных людей. Доверие — это обнажение своих слабостей, передача заряженного ружья в руки человека, готового в любой момент выстрелить в тебя в упор.

Я не слишком-то сообразительная, не самая талантливая и точно не блистательная. Фамилия «Люблянская» досталась мне будто по ошибке. Но я достаточно обучаемая для того, чтобы понять — в природу аборигенной породы собак входит безусловное доверие к человеку, а у человека — нет.

— Мне уйти спать к себе? — спросил Кир после невыносимо долгого, почти минутного молчания.

Я отрицательно покачала головой и начала укладываться, кутаясь в одеяло, как в кокон, не выпуская из рук края, словно стёганое изделие может укрыть от напастей. А что вы хотите от признанной королевы нелепостей и источника прерванного молодецкого сна лучшего каюра русского севера?

Кирилл растянулся в отдалении, ширина кровати позволяла, и уже посапывал, укрывшись отдельным одеялом, а я продолжала таращиться в темноту, воображая, что вижу причудливый рисунок дерева на бревенчатой стене. Мысли тем временем возвращались в прошлое, в то время, когда Ёжкин был живой, неунывающий и отважный.

История о Ёжкине родилась в самолёте. За четырнадцатичасовой полёт можно продумать сюжет, набросать план книги, вдоволь насладиться собственной идеей. Пока она ещё твоя и только твоя, не обросшая деталями и ожиданиями. В чистом, первозданном виде дарящая шквал эмоций и фонтан удовольствий, как спрятанный «секретик» из стекла и фантиков, о котором знаешь только ты — этой игре меня научила бабушка Зина в детстве.

Летела я не просто на курорт, на тропический остров в бескрайнем океане, с лазурным берегом, белым пляжем и бунгало на двоих. Я летела на свидание со своим мужчиной Вальдемаром Рихтером. Вас когда-нибудь приглашали на экзотический остров для того, чтобы переспать, чтобы первая совместная ночь стала незабываемой? Вальдемар же поступил именно так.

К тому времени мы встречались дольше полугода, он стал неотъемлемой частью моей жизни, незаметно заменив мне весь остальной мир. Знакомых, друзей, интересы, даже Дашу в те дни я почти не помню. Не припоминаю, чтобы мы общались хотя бы по телефону. Вальдемар всегда был рядом со мной, вернее, я подле него.

Наши отношения не были платоническими, хотя со дня первой встречи до первого поцелуя прошло четыре месяца. Четыре! Конечно, статус отношений поначалу был неясен, но такое деликатное отношение не может не подкупать, не правда ли?

После работы он заезжал в имение Люблянских, проходил в моё крыло как к себе домой и оставался до ночи рядом, если у нас не было совместных планов. Или Вальдемару Рихтеру не нужно было отправляться в командировку по служебным надобностям, где его присутствие жизненно необходимо.

Иногда он работал, расположившись в кресле в малой гостиной, порой ужинал с блистательным семейством Люблянских, вписываясь в безупречный интерьер, находясь в полной гармонии с экстерьером хозяев. Случалось, ужинал наедине со мной, не гнушаясь романтичной обстановки. Свечи, цветы, шампанское, приглушённый свет, всё, как показывают в лучших романтических фильмах о любви.

К своему стыду, не могу сказать, что такое положение дел полностью устраивало меня. Гаспар, открывший мне радости секса, старался не зря, мой молодой, здоровый организм, несмотря на очевидные всем Люблянским недостатки, требовал плотских утех, а здравый смысл подсказывал — за сдержанностью Вальдемара что-то скрывается. Постоянная любовница или нетрадиционные предпочтения.

Но, как я и говорила выше, проявлять инициативу я не умела, а в случае с богоподобным Рихтером не могла. Оставляла недоумение и сдерживаемое либидо при себе. Незадолго до нового года, после странно долгого, глубокого поцелуя, отправившего мои мозги прогуляться в южные широты, Вальдемар пригласил меня на тропический остров, твёрдо давая понять, что там ожидает от меня перехода отношений на следующий уровень. Я лишь кивнула, как послушный Петрушка, внутри сияя от счастья.

Мои предположения и опасения не оправдались. Судя по напору и страсти, с которой Вальдемар предавался грехопадению на острове и после, любовницы у него не было. Честный, благородный человек сдерживал свои порывы, давая мне время прийти в себя после потери бабушки Зины и привыкнуть к его обществу.

Предпочтения же у Вальдемара Рихтера оказались традиционны, даже патриархальны, что полностью совпадало с моим видением отношений. Инициатива, помните?

Тогда у меня не было причины не доверять Вальдемару, точно так же, как Кир доверяет Алтаю. Несколько лет назад я бы согласилась со словами Кирилла Сафронова, что доверие — неотъемлемая часть существования, теперь же знаю наверняка, доверие — оружие, готовое в любой момент выстрелить в тебя самого.

Когда всё изменилось? Когда границы дозволенности размылись настолько, что доверие приобрело саморазрушающий оттенок? В тот день, когда мы с Вальдемаром проводили время в Цюрихе. Я соблазняла богоподобного Рихтера красотами Тирренского моря в надежде, что он согласится завернуть на несколько дней в Италию, а он ссылался на занятость, в очередной раз предлагая мне заняться значимым, соответствующим положению и праву по рождению делом, а не тратить бесценное время на написание тупых сказок.

Впервые я разозлилась на Вальдемара, всерьёз обиделась. Вовсе не за себя — правдивые слова не могли задеть и обидеть столь легкомысленную и бестолковую меня, — а за Ёжкина. Он-то занимался важным делом, соответствующим праву рождения, боролся с силами зла и несправедливостью. Может, я и заслужила праведный, почти венценосный гнев, а маленький отважный дракончик с фетровыми иголками — нет.

Именно это я выпалила Вальдемару и отправилась гулять по улицам в готическом, романском стиле, барокко, классицизме, с преобладающей эклектикой, где каждый дом отражает эстетические предпочтения домовладельцев прошлого или настоящего.

Вернулась я в номер уставшая и всё ещё злая. Если бы я была Ёжкиным, мои иголки торчали бы во все стороны, грозя врагам и недругам, главным образом Вальдемару Рихтеру собственной персоной, конечно же.

«Морковка!», — мысленно повторяла я, устроившись в кресло с ногами, что и вовсе было вызовом безупречным манерам царственного Вальдемара.

— Ты напряжена, — сообщил капитан Очевидность, останавливаясь рядом со мной, глядя сверху вниз.

— Да, конечно, — ехидно ответила я, вернее, Ёжкин во мне. Я бы не рискнула фырчать на самого Рихтера — потомка славных богов Викингов.

— Тебе надо расслабиться, — спокойно поставил меня в известность жених.

Мгновенно он присел рядом с креслом, выдернул меня, поднял, крепко сжимая одной рукой мою талию так, что ступни болтались над полом. Пока я хлопала глазами, с трудом соображая, расслабленно болтаясь в одной руке Вальдемара, опустив руки по бокам, эти самые руки зафиксировало одно сжатие мужской ладони, а сама я оказалась распластана поперёк кровати.

И я бы хотела рассказать, как Вальдемар применил насилие, испугал меня, искалечил психику, но ничего такого не случилось. Тогда я доверяла ему. Распахнув глаза, я с интересом наблюдала за происходящим, с тайным удовольствием отмечая, что мне нравится происходящее.

Нравилась проявленная Рихтером бесцеремонность, напор, даже злость, с которой мои руки прижимали к матрасу, а бельё с треском сорвали и закинули в дальний угол. И боль вперемешку с удовольствием, невозможность решать, оказывать сопротивление — всё нравилось. И накрывшее с головой, неземное, нереальное удовольствие — нравилось.

Всему виной то самое, пресловутое доверие, бывшее тогда частью моего существования.

Сноска от автора:

Тоническое торможение

В животном мире существует такое явление, как танатоз.

Танатоз (акинез) — мнимая смерть, защитная реакция у некоторых животных. Естественно, ни опоссумы, ни жуки-пилюльщики не притворяются осознанно! мёртвыми, чтобы их не съели. Запускается сложный биологический процесс, приводящий к танатозу.

Примерно такой же процесс может происходить с организмом человека, подвергающемуся насилию. Психологи называют этот процесс тоническим торможением.

О «Берингии»

«Берингия» — традиционная Камчатская гонка на собачьих упряжках. Проводится ежегодно начиная с 1990 года.

В 2010 году «Берингия» получила статус официального праздника Камчатского края, её включили в официальный план мероприятий Министерства спорта и молодежной политики Камчатского края.

Участие в гонке позволяет каюрам получать спортивные звания, а судьям — категории.

Гонка составляет 1100 км, делится на 15 этапов и длится 18 дней. Ежегодно, в зависимости от погодных условий, вносятся незначительные изменения в маршрут и сроки проведения гонки.

Начинается гонка в селе Мильково Камчатского края, заканчивается в селе Тиличики Олюторского района Камчатского края.

В 2018 году была проведен беспрецедентный маршрут более 2000 км от села Милькова Камчатского края до села Марково Чукотской АО и вошёл в книгу рекордов Гиннесcа.

«Берингия» — это не только праздник спорта и огромное событие в жизни каждого участвующего и причастного к ездовому спорту. С первого старта эта гонка превратилась в гуманитарную миссию. Ежегодно, каюры привозят в северные поселки, через которые проходит трасса гонки, сотни килограммов школьных принадлежностей, книг, спортивного инвентаря.