12

В гостиной никого не оказалось.

Тишина встретила меня почти насмешливо. Огромные двери в сад были распахнуты настежь, и утренний ветерок лениво шевелил тонкие белые занавеси. Всё выглядело слишком спокойно и идеально.

А потом я услышала крик.

— Немедленно слезай оттуда, маленькая мерзавка!

Голос Мадлен был визгливым, полным яда и злости. Он резанул по ушам, как гвоздь по стеклу.

Сердце у меня ухнуло вниз, а потом подскочило к горлу. Я рванула вперёд. Ноги сами понесли меня через гостиную прямо к распахнутым дверям.

Сад встретил меня ярким утренним солнцем, густым сладким запахом роз и совершенно безумной картиной.

Нинель сидела на дереве.

Высоко.

Босая, в одной тонкой белой ночной рубашке, которая задралась до колен. Волосы растрёпаны, как после бури, пряди прилипли к вспотевшему лбу.

Ноги болтались в воздухе, маленькие грязные ступни нервно подёргивались. Подбородок был задран упрямо, по-детски вызывающе, но глаза… глаза уже были испуганными.

Блестящими, полными слёз, которые она отчаянно пыталась удержать.

А под деревом, прямо у толстого ствола старой яблони, стояла Мадлен собственной персоной.

В своём роскошном алом платье, в шляпе с перьями, совершенно неуместная среди зелени и утренней росы.

В правой руке она сжимала прут. Самый настоящий, тонкий, гибкий, явно только что сорванный с ближайшего куста. Свежие листочки ещё трепетали на его конце. Она размахивала им так яростно, будто собиралась идти на войну с целой армией.

— Спускайся сейчас же! — визжала она, срывая голос на высокие ноты. — Разбалованная, невоспитанная девчонка! Я тебя сейчас так отлуплю, что ты забудешь, как дерзить взрослым! Слезай, я сказала! Или я полезу за тобой, и тогда будет только хуже!

У меня внутри что-то медленно, очень нехорошо поднялось.

То самое тёмное, тяжёлое чувство, которое всегда предшествовало большим неприятностям. Оно поднималось из глубины груди, горячее, вязкое, как расплавленный свинец.

Руки сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, а дыхание стало глубже и реже.

Это был не просто гнев — это была ярость, смешанная с защитным инстинктом, который проснулся мгновенно и яростно, как мать, увидевшая угрозу своему ребёнку.

— Не слезу! — выкрикнула Нинель сверху, прижимаясь к стволу так сильно, будто хотела в него врасти. Голосок дрожал, но всё ещё держал упрямство. — Ты жаба! И Люцифера ты тоже ненавидишь!

Мадлен аж задохнулась от возмущения. Её лицо, и без того красное, стало почти багровым. Глаза расширились, рот приоткрылся, перья на шляпе затряслись, словно от возмущения.

— Ах ты… маленькая неблагодарная тварь! — прошипела она, и голос сорвался на визг.

Она шагнула ближе к дереву, каблуки глубоко вдавились в мягкую землю. Прут в её руке задрожал.

— Неудивительно, что твоя мать не могла с тобой справиться! Бедная женщина, наверное, в гробу переворачивается от того, во что ты выросла! Дикая, невоспитанная, злобная девчонка!

Нинель побледнела мгновенно. Краска схлынула с её щёк, губы дрогнули.

Маленькие пальчики ещё сильнее вцепились в кору, костяшки побелели. Она выглядела так, будто её ударили прямо в сердце.

И в этот момент Мадлен замахнулась прутом. Свист рассекаемого воздуха. Она явно целилась в босые, грязные ножки девочки, висящие над землёй.

Дальше я уже не думала.

Просто пошла вперёд. Быстро. Почти бегом.

Трава холодила босые ступни, но я не чувствовала холода. В ушах шумело. Мир сузился до одной точки. До этой женщины в алом платье и поднятой руки с прутом.

Я перехватила её руку на замахе. Пальцы сомкнулись вокруг запястья Мадлен железной хваткой. Кожа под тонкой перчаткой была горячей.

Мадлен ахнула, резко разворачиваясь ко мне. Глаза её расширились от удивления и ярости.

— Вы что себе позволяете?! — прошипела она, пытаясь вырвать руку.

— А вы что себе позволяете? — тихо спросила я.

Голос получился низким, почти шёпотом, но в нём было столько холода и ярости, что даже мне самой стало не по себе.

Я оттолкнула ее от себя.

Каблуки Мадлен предательски поехали по влажной садовой дорожке, усыпанной мелким гравием и опавшими лепестками. Она нелепо взмахнула руками, пытаясь сохранить равновесие. Перья на шляпе дёрнулись в разные стороны, как перепуганные птицы. Лицо исказилось от внезапного испуга и возмущения.

А потом…

Плюх.

Прямо в пыль.

На задницу.

Я честно пыталась сохранить серьёзное лицо.

Правда.

Но вид у неё был такой, будто на землю рухнул очень злой, очень дорогой и крайне возмущённый алый жук.

Юбки задрались нелепо, обнажив кружевные нижние юбки и дорогие чулки, испачканные землёй.

Широкая шляпа съехала набок, страусиные перья жалко торчали в разные стороны, как после драки с ветром. Сама Мадлен беспомощно барахталась, пытаясь подняться: руки в тонких перчатках скользили по влажной земле, каблуки вязли в мягкой почве, а лицо… лицо было просто шедевром. Смесь ярости, унижения и искреннего потрясения.

— Да ты!.. — завизжала она. — Да я тебя!..

Она дёрнулась ещё раз, пытаясь встать, и снова едва не завалилась назад, нелепо взмахнув руками. Пыль поднялась маленьким облачком вокруг неё.

— Что за голодранка вообще находится в этом доме?! — прошипела она, наконец поднимаясь на ноги.

Я медленно скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри всё ещё кипит горячая ярость.

— Новая няня Нинель, — ответила я спокойно и чётко.

— Няня?! — Мадлен уставилась на меня так, будто Максимус привёл в дом болотного тролля в человеческом обличье. Её взгляд скользнул по моим растрёпанным волосам, помятому платью и босым ногам. — Ты?.. Вот ты — няня?!

— И я не позволю вам орать на ребёнка, — отчеканила я, глядя ей прямо в глаза, — и тем более бить её. Больше никогда.

Мадлен наконец полностью поднялась. Вид у неё был… потрясающий. Пыль густо покрывала роскошный алый бархат, на юбке красовалось тёмное влажное пятно.

Шляпа сидела набекрень, одно перо совсем обвисло. Лицо пылало багрянцем. Грудь тяжело вздымалась.

— Да как ты смеешь… — начала она, делая шаг вперёд.

— Более того, — продолжила я, уже не в силах остановиться, голос стал ниже и жёстче, — я обязательно поговорю с генералом о вашем присутствии в этом доме. Потому что человек, который угрожает безопасности и душевному спокойствию ребёнка, здесь находиться не должен.

У неё дёрнулся глаз. Честное слово, я видела, как подёргивается веко под слоем дорогой пудры.

— Ты… тупая деревенщина… — прошипела она, и в голосе зазвучала настоящая, ядовитая ненависть. — Ты хоть понимаешь, кто я такая?

— Пока вижу только женщину с прутом, которая кидается на ребёнка, — ответила я ровно.

Мадлен подошла вплотную. Так близко, что я почувствовала тяжёлый, удушающий запах её духов. От него сразу закружилась голова. Её лицо перекосилось от ярости, губы побелели.

— Я тебя уничтожу, дура, — прошипела она тихо, почти интимно. — Сегодня же окажешься на улице. Без рекомендаций и без денег.

Я не отвела взгляда.

Хотя сердце неприятно кольнуло. Потому что она могла. Если Максимус ей поверит, если решит, что семейные узы важнее… я действительно окажусь за воротами.

А улица для меня сейчас — почти приговор. Без документов, без убежища, с прошлым, которое дышит в затылок.

Но отступать было поздно.

Мадлен резко развернулась. Юбки взметнулись, поднимая пыль, каблуки зло застучали по садовой дорожке. Она уходила быстро, почти бежала, придерживая шляпу одной рукой. Ещё секунда и алый силуэт исчез за высокими кустами роз.

Тишина накрыла сад неожиданно резко. Даже птицы притихли.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как дрожь пробегает по рукам. Напряжение уходило, оставляя после себя противную, липкую усталость.

Потом повернулась к дереву.

— Нинель?..

И замерла.

Потому что маленькая драконочка больше не выглядела воинственно.

Она сидела на толстой ветке, закрыв лицо обеими ладошками. Плечи мелко дрожали. Тихо. Почти беззвучно. Но это были настоящие детские слёзы. Горькие, полные боли, те, что идут из самой глубины, когда ребёнок больше не может держать оборону.

У меня внутри всё болезненно сжалось.